И так мы возвращаемся к исходному пункту. Сила основанной на потребителе социальной системы, ее замечательная способность завоевывать поддержку или по крайней мере обессиливать несогласие глубоко коренится в успешном очернении, вытеснении на периферию или за пределы поля зрения всех альтернатив себе за исключением вопиющего бюрократического господства. Именно этот успех и делает потребительское воплощение свободы таким могущественным и эффективным – и таким неуязвимым. Именно этот успех заставляет всякое размышление о других формах свободы выглядеть утопическим и нереалистичным. Более того, поскольку все традиционные требования личной свободы и автономии были усвоены потребительским рынком и переведены на его собственный язык товаров, то потенциал давления, сохранившийся в таких требованиях, становится еще одним источником витальности для консюмеризма и его главенства в жизни индивида.
Разумеется, основанная на потребителе система не ограждена от вызовов извне. Общества, где подобная система более или менее надежно установлена, пока что остаются (и останутся в обозримом будущем) привилегированным меньшинством по отношению к остальному миру. Все они перешли тот порог товарного предложения, за которым потребительские приманки становятся эффективными факторами социальной интеграции и управления системой – но они добились этой привилегии благодаря непропорционально большой доле мировых ресурсов и подчинению экономик менее удачливых стран. Отнюдь не ясно, может ли консюмеризм существовать в мировом масштабе иначе как привилегия. Можно доказывать, что сегодняшняя привилегия – это завтрашний всеобщий паттерн; можно доказывать с равной силой, что потребительское решение системных проблем некоторых обществ не вполне случайно сопряжено с выдаиванием ресурсов из других обществ. Какое бы доказательство ни победило, пока что консюмеризм остается привилегией, а в этом качестве – объектом зависти и потенциального вызова. Механизмы, которые делают потребительское решение сравнительно защищенным от антагонистических сил внутри данного общества, не работают в мировом масштабе – или по крайней мере не работают равно эффективным образом. Те, кто расплачивается за потребительскую свободу, или те, кто попросту проиграл в гонке, и не могут быть сброшены со счетов как дефектные потребители, и сами себя таковыми не считают. Они могут думать в категориях перераспределения – такого, в котором ставкой может служить сама та игра, в которой они чувствуют себя жертвами систематического мошенничества. Именно чтобы предотвратить такой поворот событий, богатые страны так усердно помогают мировым беднякам терзать друг друга. До тех пор пока они используют оружие, щедро поставляемое богатыми, чтобы увечить друг друга в бесконечных и бессмысленных битвах за местный престиж, вероятность вышеописанного вызова остается ниже опасного уровня.
Если отвлечься от внешнего вызова, насколько вероятно, что основанная на потребителе система будет реформирована изнутри? Как мы видели, шансы такой реформы, судя по всему, невелики, учитывая самоподдерживающую способность системы, которая открыла настоящий «философский камень» в свободе потребителя. Поскольку бюрократическое регулирование прочно закрепилось как единственная внутрисистемная альтернатива такой свободе, то вероятнее всего, что тот тип поведения, который прибавляет энергии рыночным механизмам и тем самым воспроизводит свою собственную привлекательность, будет продолжаться, не ослабевая.
Но прежде чем сделать такой вывод, вспомним, что замечательная популярность свободы в ее потребительской форме происходит первоначально из ее роли паллиатива или суррогата. Первоначально потребительская свобода была компенсацией за утрату свободы и автономии производителя. Отлученный от производственного и коммунального самоуправления, индивидуальный порыв к самоутверждению нашел отдушину в рыночной игре. Можно предположить, что – по крайней мере, отчасти – сохраняющаяся популярность рыночной игры происходит из ее фактической монополии в качестве орудия самопостроения и индивидуальной автономии. Чем меньше свободы существует в других сферах социальной жизни, тем сильнее массовое давление в сторону дальнейшего расширения потребительской свободы – какими бы ни были издержки.
Это давление может ослабеть, только если другие сферы социальной жизни будут открыты для применения индивидуальной свободы; в частности, сферы производства, коммунального управления, национальной политики. Некоторые социологи указывают на множество социальных движений, которые – независимо от заявленных целей – требуют большего участия народа в ведении местных дел или в решении ключевых вопросов государственной политики. Некоторые другие социологи сосредотачиваются на местных инициативах, признаках растущего интереса к коммунальной свободе от бюрократического вмешательства и обновленного порыва к свободе, не ограниченной индивидуальным потреблением. Социологи считают такие тенденции интересными и важными, поскольку они могут разорвать заколдованный круг бюрократии и потребительской свободы, введя третью, до сих пор пренебрегаемую, альтернативу: индивидуальную автономию, достигаемую посредством коммунальной кооперации и укорененную в коммунальном самоуправлении.