Главной особенностью нового министерства являлся объединённый («сугубый») характер. В его состав вошли как ГУДДИИ, так и Синод, что означало сосредоточение контроля над всеми религиями и системой учебных заведений империи в рамках одного ведомства. Должность обер-прокурора сохранилась (на этот пост был назначен князь П. С. Мещерский), но осуществлял он свои функции уже в составе единого министерства. В департаменте духовных дел министерства имелось четыре отделения: по делам православного исповедания, по делам римско-католического, униатского и армянского исповеданий, по делам протестантов и, наконец, по делам нехристианских исповеданий.
Конечно, это был шаг в направлении дальнейшей государственной монополизации церковной и духовной жизни общества. Примечательно, однако, что теперь, с точки зрения системы государственного управления конфессиями (вопрос о том, чтобы пустить их в
213
«свободное плавание», не ставился и не обсуждался), РПЦ оказалась приравнена к остальным христианским, а в какой-то степени — и нехристианским исповеданиям. Как говорилось в указе о создании объединённого министерства, оно учреждалось для того, чтобы «христианское благочестие было основанием истинного просвещения».
Вслед за актом о «Священном союзе», подчёркивавшем значимость общего христианского основания, а не конфессиональных различий, идея «сугубого» министерства утверждала приоритет «христианства вообще» по сравнению с его конкретными формами. И это уже был существенный шаг в направлении толерантности.
Как отмечал известный специалист по проблемам русской культуры А. М. Панченко, «идее Священного союза прямо-таки противопоказано национальное либо конфессиональное самодовольство. Без толеранции, без терпимости в самом широком смысле эта идея пуста и нелепа... Веротерпимость — принцип и девиз “сугубого” министерства». Противником религиозного принуждения и сторонником свободы вероисповедания являлся и сам император Александр I, без воли которого создание и функционирование «сугубого» министерства было бы невозможно. В 1816 г. в письме к херсонскому губернатору он утверждал: «Учение Спасителя мира ... не может быть внушаемо насилиями и казнями. Истинная вера порождается благо-датию Господней, чрез убеждения, кротостию и более всего добрыми примерами, жестокость же не убеждает никогда, но паче ожесточает».
В указе от 11.04. 1820, предписывавшем раскольникам иметь паспорта и заниматься своим делом, что фактически означало отказ государства от репрессий по отношению к ним, отмечалось его принятие в соответствии с «непреложными правилами терпимости, вследствие коих не возбраняется в империи исповедовать каждому спокойно религию свою и допущено даже всякое снисхождение к заблудшим разных сект, коль скоро действия оных не нарушают спокойствия общего, не являют соблазность и других вредных для общества последствий... ». Конечно, это не означало провозглашения свободы вероисповедания, но являлось свидетельством наполнения понятия «веротерпимость» несколько иным содержанием. Не отказываясь от намерения и впредь определять легитимность религиозных представлений (показателен термин «заблудшие»), российское государство выражало намерение впредь преследовать не за ересь как таковую, а только за нарушение общественного порядка. Последовательное утверждение этих начал означало бы движение в сторону создания светского государства.
214
Однако эксперимент с «сугубым» министерством длился сравнительно недолго. В 1824 г. князь Голицын был снят со всех занимавшихся им постов, а «сугубое» министерство ликвидировано. В 1826 г., уже при Николае I (1825-1855), прекратило свое существование и Библейское общество. К этому времени успел выйти русский текст Нового Завета (1820), однако тираж русского перевода Пятикнижия Моисеева был почти полностью уничтожен.
Можно выделить несколько причин, приведших к сворачиванию курса официальной поддержки идеи «универсального христианства». Во-первых, это определенное разочарование в данном курсе самого Александра I, отчетливо ощутившего, что возвышенные принципы «Священного союза» на практике, в частности, в международных отношениях, практически не исполняются. Во-вторых, это давление на императора со стороны православных иерархов и консервативных сил российского общества, совершенно не воспринимавших столь неожиданных проявлений толерантности. В-третьих, это полная неразвитость гражданского общества и его институтов, способных поддержать движение в направлении свободы вероисповедания. В-четвёртых, «универсальное христианство» и сопутствующая ему веротерпимость вводились «сверху», часто — принудительным образом. Несогласных с идеей «сугубого» министерства православных иерархов устраняли с кафедр. А, как уже неоднократно подчеркивалось, попытки введения «гражданской религии» «сверху» обречены на неудачу.