Это означало, что многих религиозных обществ, фактически действовавших в духовном пространстве Российской империи, юридически не существовало. Правда, иностранцам, в соответствии со ст. 44 Основных государственных законов, давалось право свободного «отправления веры» с ведома полиции. Никаких специальных правил, в соответствии с которыми можно было получить «высочайшее со
220
изволение» на зачисление в разряд «терпимых», не предусматривалось. Поэтому, как полагает М. А. Рейснер, в России практиковалась веротерпимость, основанная не столько на собственно религиозных, сколько на национальных признаках. Действительно, неправославные исповедания официально именовались «иностранными», в УДДИИ буддизм («ламайская вера») был назван религией, которую исповедуют «некоторые калмыки и буряты» (ст. 1673), армяно-григорианская церковь — церковью «народа гайканского» (ст. 1118). В ст. 45 Основных государственных законов речь, как уже отмечалось, шла о предоставлении возможности славить «Бога Всемогущего» именно народам, равно как и право на самостоятельный церковный брак даровалось «каждому племени и народу (курсив мой. — М. С.), не исключая язычников».
Такого рода национальная веротерпимость (обратной стороной которой являлись ограничения и гонения на старообрядцев и «сектантов», своим существованием нарушавших считавшийся естественным статус православия как единственно возможной религии русского народа) вытекала из достаточно умеренной национальной политики империи. Б. Н. Миронов выделяет несколько этапов в её развитии— до 1830 г., когда она была «толерантной к национальным особенностям и прагматической», переходный период середины века, и с 1863 г. — время форсирования курса на административную интеграцию национальных окраин, языково-культурную интеграцию в форме русификации. Однако изменения в национальной политике не приводили к пересмотру самого принципа терпимости в отношении «иностранных» вероисповеданий.
Вместе с тем «терпимые» исповедания обладали существенно меньшими правами по сравнению с «первенствующей и господствующей» РПЦ. Им категорически запрещался прозелитизм. Ст. 4 УДДИИ гласила, что духовные и светские лица неправославных исповеданий «строжайше обязаны не прикасаться к убеждению совести» лиц, не принадлежащих к их религии (См. также ст. 256, 1110). Ст. 216-217 «Уложения о наказаниях» предусматривали тюремное заключение за оскорбление лицами иностранных исповеданий православного духовного лица, причём даже если оно случилось и не во время богослужения. Если в православном храме «мир и тишину» была обязана «строго охранять местная полиция», то для охраны мест богослужения «иностранных исповеданий» «стража» отряжалась только «по требованию начальства» (ст. 10, 69 Устава о предупреждении и пресечении преступлений).
Кроме того, законом проводилось разграничение между «терпимыми» христианскими и нехристианскими вероисповеданиями. Пе
221
реход из первых в последние был юридически невозможен. За «отвлечение» от христианства в любую другую религию предусматривались столь же суровые наказания, как и за отступление от православия (Уложение о наказаниях, ст. 184-185). Допускались «наставления в правилах своей церкви мусульман и язычников» духовными лицами «терпимых» христианских конфессий, правда, лишь с особого разрешения министра внутренних дел. Такое же разрешение требовалось и для осуществления перехода из одного «терпимого» христианского исповедания в другое (ст. 6 УДЦИИ).
На более низкой иерархической ступени, по сравнению с другими «терпимыми» вероисповеданиями, находилось старообрядчество. Его правовой статус был менее определённым по сравнению с другими христианскими исповеданиями, и «терпелось» оно скорее фактически, нежели юридически. В одной из статей Устава о предупреждении и пресечении преступлений (ст. 55) старообрядцы были прямо названы «заблуждающимися», а православие— «истинной верой», тогда как применительно к другим христианским исповеданиям в законодательных актах подобное противопоставление обычно не делалось. Там же отмечалось (ст. 45), что раскольники не преследуются за «мнения о вере», но им запрещалось «совращать» в раскол и «чинить какие-либо дерзости против Православной церкви». Целый ряд статей данного Устава запрещал старообрядцам организовывать скиты и обители, свободно печатать и продавать богослужебные книги (за исключением печатавшихся в особой типографии), а также осуществлять «публичное оказательство» раскола, под которым понималось совершение крестных ходов и других процессий, ношение икон, пение на улицах и т.д. (ст. 46-59).