233
После прихода большевистской партии к власти в 1917 г. Ленин на III Всероссийском съезде Советов объявил всех сторонников демократии изменниками «истинного социализма», поскольку демократические лозунги были приемлемы только на буржуазном этапе её развития, но теперь «мы стали на позиции, твердо и решительно отстаивающие диктатуру пролетариата». Соответственно в условиях диктатуры религия становилась для государства «частным делом» лишь формально. В начале 1919 г., разрабатывая проект программы РКП(б), Ленин ставил перед своими соратниками следующую задачу: «Пролетарская диктатура должна неуклонно осуществлять фактическое освобождение трудящихся масс от религиозных предрассудков, добиваясь этого посредством пропаганды... вместе с тем заботливо избегая всякого оскорбления чувств верующего населения... ». Показательно, что в одной из последних своих работ —статье «О значении воинствующего материализма» (1922) Ленин признал, что пропагандой «воинствующего атеизма» занимаются «ведомства или, по крайней мере, государственные учреждения», хотя и отметил крайне неудовлетворительный характер их работы.
Достаточно редко, по сравнению со своими предшественниками, высказывал своё мнение относительно религии И. В. Сталин. Наиболее известны слова, произнесённые им во время встречи с американской рабочей делегацией (1927). Констатировав наличие в СССР свободы совести, Сталин отметил, что она включает в себя право бороться «путём пропаганды и агитации» против всякой религии, которая «есть нечто противоположное науке». Он выразил сожаление по поводу того, что «реакционное духовенство», подавленное, но не ликвидированное до конца, ещё «отравляет сознание трудящихся масс» и сурово предупредил о возможном исключении из партийных рядов тех, кто «иногда мешает всемерному развёртыванию антирелигиозной пропаганды».
После Октябрьского переворота (1917) был принят ряд актов, изымавших из ведения религиозных организаций функции регистрации и расторжения браков, ведения актов гражданского состояния и передающих их в руки государственных органов. Но самым главным актом был декрет «Об отделении церкви от государства и школы от церкви», принятый 20 января 1918 г. (далее —Декрет). Этот акт долгое время являлся важнейшим документом, официально формулировавшим государственную политику по отношению к религиозным объединениям. Лишь с вводом в действие Закона РСФСР «О свободе вероисповеданий» в 1990 г. Декрет утратил юридическую силу.
234
Принципиально важным, на наш взгляд, является рассмотрение Декрета сквозь призму последующей политики советской власти в религиозном вопросе. Целый ряд его положений, подчас весьма решительно разрубавших связи между РПЦ и государством, не выходил за пределы и тогдашней, начала XX столетия (законы об отделении церкви от государства во Франции и Португалии), и современной отделительной модели церковно-государственных отношений. Это не только провозглашение собственно отделения церкви от государства (ст. 1), но и отмена религиозной клятвы или присяги (ст. 7), ведение актов гражданского состояния только гражданской властью (ст. 9), отделение школы от церкви (ст. 9), отсутствие субсидирования религиозных организаций государством (ст. 10). Многие из них закреплены в Конституциях и законодательстве демократических государств, в том числе и современной России. Такой характер Декрета давал возможность и многочисленным советским, и даже некоторым современным комментаторам Декрета говорить о его «прогрессивном» и даже «гуманистическом» содержании.
В тексте Декрета содержатся, пожалуй, лишь два положения, ограничивающие деятельность религиозных организаций. Это ст. 12, запрещающая им владеть собственностью и лишающая их прав юридического лица, и ст. 13, объявляющая всё имущество религиозных обществ «народным достоянием», предусматривая, однако, передачу им в бесплатное пользование предметов, предназначенных для богослужебных целей «по особым постановлениям местной или центральной власти».
Многие положения Декрета, особенно касающиеся обеспечения права на свободу совести, так и остались на бумаге. Здесь вполне очевидно проявилась черта, которая впоследствии станет чрезвычайно характерной для советской модели тоталитаризма: противоречие между словом и делом, декларациями и законами, с одной стороны, и реальной практикой — с другой.