«Всё, что нарушает единство общества, никуда не годится», — утверждал философ, категорически не принимая все существовавшие формы церковно-государственных отношений, включая английскую и российскую модели, при которых у церкви, по его мнению, всё равно остаётся чрезмерная самостоятельность. Если Монтескье рассматривал различные варианты извлечения государством пользы для себя из реально существующих религий, то Руссо категорически отвергал подобную возможность для государства, основанного на «общественном договоре». Речь шла не только об историческом христианстве. Руссо отрицал такую перспективу и для «христианства Евангелия» — религии «святой, возвышенной и истинной», которая, однако, «не только не привязывает души граждан к государству», но и «отрывает их от него, как и от всего земного».
Решение проблемы, полагал Руссо, заключалось бы во введении сувереном гражданской религии, догматы которой устанавливаются как «правила общежития, без которых невозможно быть ни добрым гражданином, ни верным подданным». Положительные догматы гражданской религии Руссо формулировал так: «существование Божества могущественного, разумного, благодетельного, предусмотрительного и заботливого; загробная жизнь, счастье праведных, наказание злых, святость общественного договора и законов». Отрицательный догмат философ назвал только один — нетерпимость. Поэтому мыслитель предлагал «терпеть все религии, которые и сами терпимы к другим, если только их догматы ни в чем не противоречат долгу гражданина». Тех же, кто утверждает, что «вне церкви нет спасения», кто не верит в догматы гражданской религии, следует изгонять за пределы страны. Наконец, тех, кто признал публично догматы гражданской религии, но затем стал их игнорировать, необходимо карать смертью.
113
В государстве «общественного договора» Руссо не находилось места не только (как и у Локка) для атеистов и католиков. Теоретически допуская наличие у граждан «каких угодно мнений», говоря о невозможности обязать кого бы то ни было верить в догматы гражданской религии, Руссо беспощадно отсекал всех тех, кто в них не верил, создавая тем самым новую, вводимую сверху государственную религию во имя «общего блага» и принуждая всех к исповеданию её гражданских догматов. В итоге исторические формы религиозной нетерпимости преодолевались Руссо не с помощью утверждения свободы совести, отделения церкви от государства, а посредством новой нетерпимости, имеющей скорее гражданский, чем собственно религиозный характер.
Идея же гражданской религии, которой мыслитель придавал столь большое значение, показала свою перспективность лишь в случае её реализации естественным путём, преимущественно снизу. Именно так сложилась гражданская религия в США, где она выступает в качестве надцерковной идеологической конструкции. Попытки внедрения гражданской религии как государственной, «установлением суверена», как то предлагал Руссо, на практике обречены на крах, о чем свидетельствует опыт Франции конца XVIII в.
В Германии религиозное единство в XVIII столетии стало уже гораздо более размытым, чем это предполагали условия Вестфальского мира 1648 г. Особенно четко данная тенденция обнаружилась в протестантских государствах. В конце XVII — начале XVIII в. юрист А'. Томазий (1655-1728) призывал князей-протестантов уклоняться от выполнения статей Вестфальского договора, предусматривавших единообразие в вопросах веры, и следовать политике терпимости в отношении различных исповеданий, включая ислам, как наиболее разумной. В идеале, по мнению Томазия, каждый исповедует то, что считает истинным, оставаясь при этом лояльным подданным. В дальнейшем такие идеи были подхвачены немецкими просветителями.
Наибольший вклад в дело теоретического обоснования необходимости перехода от религиозного единства к веротерпимости и далее—к свободе совести внесли Г. Э. Лессинг (1729-1781) и И. Кант, (1724-1804). Лессинг приобрел известность и славу прежде всего как драматург, писатель и литературный критик. Сын лютеранского пастора, он на протяжении большей части своей жизни придерживался деистических воззрений. Основой христианства Лессинг считал идею любви, а единственным реальным содержанием религий — нравственное чувство. Всё остальное, и прежде всего догматика, представлялось мыслителю не слишком важным историческим