– Ой, прости, Лёш… – Шурик вдруг покраснел, сообразив своими кухонными мозгами, что подобные высказывания в присутствии директора по закупкам звучат не слишком корректно.
– Да ладно, мужики, всё нормально. – Я примирительно улыбнулся и похлопал взглядом Шурика по субтильному плечику.
С самого начала работы в корпорации меня забавляла атмосфера всеобщей подозрительности. За фасадом из лозунгов про общие цели и командный дух пышным цветом цвели совсем другие ценности, первой из которых было полнейшее недоверие друг к другу. Производственный отдел не доверял маркетингу, маркетинг – финансам, финансы – строителям. И уж все вместе, конечно, подозревали в коррупции отдел закупок.
– Китайца всё-таки жалко, – не к месту заявил Шурик, напомнив мне бессмертную фразу про птичку из «Кавказской пленницы».
– А я бы этих мерзавцев всех вешал! – неожиданно подал голос третий производственник, парень абсолютно безликой наружности, не проронивший ни слова с начала трэйнинга. – Народ в ресторанах пашет до седьмого пота. Я сам, когда был директором на Плешке, не задумываясь уволил девку, которая спёрла пакет кетчупа. Я за восемнадцать лет в компании прошёл девять ступеней роста. Понимаете – девять! От ваньки на гриле до менеджера по производству. И за всё это время у меня даже мысли не возникло что-нибудь украсть! Потому что для меня «Макроналдс» – это родной дом, это место, где прошла половина моей жизни. А эти гады с эмбиэями гадят в моём доме! Я университетов не кончал, но за восемнадцать лет прошел школу жизни, которая этим уродам и не снилась!
В глазах Безликого горел такой безумный огонь, что каждый из присутствующих смущённо опустил глаза, невольно перебирая в уме, не стырил ли он чего-нибудь ненароком. Что касается меня, то я в свой коррупционный актив смог записать всего лишь несколько бутылок коньяка. К сожалению…
Витёк вернулся красный и всклокоченный.
– Не, ну она реально наезжает! Я ей говорю: «В России у „Макроналдса“ нет франшизы, потому что компанию вполне устраивает нынешняя ситуация и нет смысла что-то менять, когда идёт такой рост». А она спрашивает: «Значит, вы не доверяете российскому бизнесу? Не верите, что отечественные франчайзеры смогут выдержать стандарты „Макроналдс“? Боитесь развиваться дальше?» Я понимаю, что вопросы бывают острые, но зачем же всё передёргивать?!
– Ладно, Витёк, не переживай так, это же всё понарошку. Садись лучше чайку попей, – засердобольничала Фомина. – А вообще, я слышала, франшизные рестораны у нас появятся только, когда Рустам выйдет на пенсию. Нужно же ему будет чем-то заняться…
В дверь просунулась вихрастая голова фотографа с кровожадной ухмылкой на физии:
– Следующая ты, Рита.
– Ой, уже? А чего я-то? Не, ну ладно, конечно…
– Ничего, Рит, раньше сядешь, раньше ляжешь, – подбодрил девушку фотограф.
Я в очереди оказался последним. Разова выглядела усталой, но явно удовлетворённой. Сквозь штукатурку на её лице проступили крупные капли пота. Стул оказался прямо-таки горячим то ли от ярких прожекторов, то ли от разгорячённой задницы моего предшественника.
– Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста, – ехидно ухмыльнулась Людка.
– И мне очень приятно, – добродушно ответил я.
– Скажите, пожалуйста, зачем вы травите русский народ?
Как же мне хотелось ответить: «Ничего личного. Исключительно корысти ради».
– Русский народ, как, впрочем, и любой другой, мы не только не травим, но, наоборот, приучаем к вкусной и полезной пище.
В конце концов, лицемерие абсолютно естественно для человеческой природы. Оно сопровождает нас от детского сада до последнего вздоха. Корпорация только развивает, лелеет и направляет в нужное ей русло это полезное свойство.
– Но вы посмотрите, что происходит с вашими клиентами! Они же все толстые и больные! – Разова явно вошла в роль, её крылатая журналистская душа воспарила и оставила далеко внизу свою жуткую телесную оболочку. – Вы смотрели фильм о том, как человек месяц питался только в «Макроналдсе»? В результате он полностью потерял здоровье! Что вы на это скажете?!
Я вдруг подумал о том, что наша импровизированная студия является крошечным островком свободы в огромном офисе, где хотя бы один человек может нести такую жуткую антисоветчину. Говорить об этом фильме в компании было категорически запрещено. Ситуация напомнила мне буйную полемику двух советских критиков на тему «Доктора Живаго», которого они отродясь не читали.