– Будешь коньяк?
– Нет, мне на сегодня хватит. Если можно, всё-таки чаю.
– Ну, как знаешь.
Пока Шэрон пыталась наладить чай (подозреваю, что коньяк она хотела подсунуть из-за большей простоты в сервировке), мне позвонила Марина.
– Я страшно соскучилась. Можешь говорить?
– Честно говоря, не особо.
– Судя по голосу, вечер удался…
– Да как сказать… Знаешь, я очень тебя люблю.
– И я тебя, Лёш. Позвони, когда сможешь, ладно?
– Ладно.
Шэрон обернулась, продолжая пристраивать к законному месту огромную бабу на чайник.
– Жена звонила?
– Ну, в общем, да…
– Наверное, она тебя любит…
– Надеюсь.
– Ну, конечно, как же можно не любить такого симпатичного, да ещё с характером. – Физиономия мисс Митчелл расползлась в пьяной улыбке, а мне от её комплимента стало как-то совсем не по себе. Надо бы поскорей сваливать…
Когда чай был кое-как приготовлен и с лёгкими потерями в виде грохнутой чашки и облитого пола сервирован на журнальном столике, мадам засунула в музыкальный центр что-то испанское и плюхнулась на диван рядом со мной.
– Всё-таки напрасно ты отказываешься от коньяка. А я, если ты не против, выпью.
– Да не вопрос.
А ведь Кира была права – запас прочности у этого, тщедушного на вид, организма просто неисчерпаем!
– Знаешь, Алексий, я ведь родилась в деревне, в двухстах километрах от Торонто. Отец выращивал картофель. Так что я, как это у вас называется, калкозник?
– Колхозница, – великодушно поправил я, вдруг сообразив, что это слово и вправду ей подходит.
– Да, конечно, у вас же в языке для каждой профессии есть специальное женское название. Сплошной мужской шовинизм! Так вот, я с детства помогала отцу, работала в поле. А потом, когда мне было десять лет, поняла, что это не для меня. И решила сделать всё, чтобы подняться наверх. Тогда я ещё не понимала, как это сделаю, но точно знала, что у меня всё получится. Я ведь не была красивой девочкой.
На этой фразе я с силой сжал зубы и кулаки, чтобы не заржать.
– И, чтобы выделиться, мне нужно было преуспеть в чём-то другом. Я стала учиться так, как никто другой в нашей школе.
«Зубрилка поганая!» – злорадно подумал я.
– Потом была бизнес-школа в Торонто. На последнем курсе мне в числе лучших студентов предложили пройти стажировку в одной из крупнейших северо-американских компаний. Я выбрала «Макроналдс». Потому что очень любила эту еду. Один их ресторан был напротив нашего университета, и я каждый день бегала туда обедать. Тогда ведь в Канаде не было этих дурацких предрассудков о здоровом питании. Только представь: это было четверть века назад! И с тех пор «Макроналдс» стал моей жизнью. Я знаю, многие думают, что мне всё давалось легко, просто везло. А я всего добилась сама! Я пахала так, как им всем и не снилось!
В её глазах опять зажёгся серо-жёлтый волчий огонь, а глубокая ямка на подбородке, немного сгладившаяся за вечер, вновь приобрела обычную жёсткость.
– Я сделала себя сама. Из ничего. Из полунищей некрасивой сельской девчонки. И я привыкла добиваться всего, что мне нужно. У меня нет друзей. Но есть люди, которым я доверяю. И этим людям здорово повезло, потому что я очень много делаю для них. И знаешь… я хочу, чтобы ты стал одним из этих людей.
Она посмотрела на меня так, как обычно смотрят на своих жертв оборотни в голливудских фильмах. И я вдруг подумал, что, если бы у нашей корпорации было лицо, это, скорей всего, было бы лицо Шэрон. С таким же жутким взглядом вервольфа…
– Ну что, может, пригласишь даму потанцевать? Или мне, как всегда, придётся всё делать самой?
Мы танцевали, точнее, неуклюже топтались на мягком ковровом покрытии под мягкие переборы испанских гитар и гортанно-похотливую нудьбу вокалиста.
Интересно, что будет дальше? Она начнёт ко мне приставать или всё-таки обиженно проводит, не дождавшись ответной реакции? Хотя нет, есть ещё третий вариант развития событий – самый предпочтительный для меня: она вдруг уснёт счастливым пьяным сном…
Но всё оказалось гораздо проще и абсурдней одновременно. После десяти минут почти пионерских танцев, она потянулась к моему уху и сказала вполне будничным и неожиданно трезвым голосом: