— Что ты здесь делаешь? — спросил Джонсон. — Забыла что-то из вещей?
Вроде бы простые вопросы, которые подразумевают простые ответы, однако я не знала, что сказать и как вообще себя вести. Эти трое суток стали для меня пыткой. Я буквально разрывалась между доводами здравого смысла и собственными чувствами с совестью. За это время мне пришлось с горечью признать, что мои чувства к Адриану гораздо глубже, чем мне хотелось бы. Я и до сожительства понимала, что зависима от него, а теперь зависимость превратилась в болезненную одержимость. По доводам логики и разума я должна бы радоваться тому, что он наконец отпустил меня. Победа. Я добилась своего. Но никакой радости я не испытывала, только щемящая тоска и даже некая паника жили в моей душе. И как я теперь без него?
А ещё мне было страшно. Страшно за него до дрожи, до слёз. Среди моих друзей или знакомых никогда не было наркоманов, но я вдоволь насмотрелась на данное явление, живя с Адрианом и невольно краем глаза наблюдая за его бизнесом и всеми оттуда вытекающими. Наркотики — дорога, которая имеет лишь один, отнюдь не радостный, конец, если ей следовать. Один раз ступив на эту тропу очень сложно свернуть с неё и вернуться к нормальной жизни. И одна только мысль, что Адриан может так бесславно закончить свои дни, вызывала истерическую панику. Нет-нет! Кто угодно, но только не он! Он же сильный, умный, он же… Только факты говорили сами за себя: он связался с этим дерьмом, и я понятия не имею как глубоко увяз.
Всё это лишь добавляла смятения в душе. Я металась по квартире, не находя себе места. Работа? Так она и вовсе почти встала. Мне было не до проблем чужих людей. Как я могла посоветовать кому-то что-то дельное, если все мои мысли крутились вокруг одного человека? Столько душевных сил я приложила для того, чтобы вырваться из плена Джонсона! И что, зря? Получается, что так. Ведь с каждым днём, часом и минутой, я всё больше сознавала: не хочу быть без него. И победа моя не победа вовсе. Мы оба проиграли, разрушив друг друга. Адриан с самого начала упорно ничего и слышать не хотел о моём нежелании жить или иметь с ним что-либо общее, я же пряталась от собственных чувств, которые крепли день ото дня, за стеной страха и глупой, иллюзорной гордости. Стремясь одержать верх в этом противостоянии, мы мучили друг друга, и, как закономерный итог, теперь страдаем оба.
Только вот я чувствовала себя куда более виноватой, нежели винила его. С маниакальным упорством я старалась убедить себя, что Джонсон сам виноват. Он сам влез в мою жизнь, куда его никто не звал, он шантажировал и принуждал меня. Он причинил мне больше боли, чем многие люди видят за всю жизнь. Только было одно, но очень существенное «но»: было ли мне плохо с ним, пока мы жили вместе? Разве не старался он мне дать всё, чего только можно пожелать? Не сама ли я себя убедила, что он поганит мою жизнь? И все ответы, которые я давала самой себе, вгоняли меня в ещё большее уныние. Вот и получилось, что победа моя имеет горький привкус слёз. И если я страдала только душой и сердцем, то Адриан и вовсе оказался на краю пропасти, из которой не выбраться после падения.
Проснувшись сегодня утром, я просто поняла — к чёрту всё! К дьяволу гордость, хватит культивировать искусственную ненависть. И если мне суждено вновь познать горечь потери и предательства, то так тому и быть. Я не верю, что смогу оправиться, если это случиться, но хотя бы позволю себе предварительно глоточек счастья. Как говорится: «Лучше сделать и пожалеть, чем всю жизнь сожалеть об упущенной возможности».
И вот я здесь, с ужасом смотрю на мужчину, который стал моим самым сильным наваждением. На рокового мужчину своей жизни. И мне страшно. Я боюсь, что он меня прогонит, и я вовсе не нужна ему. Что я сама себе придумала вину, и его состояние никак не связано с происходящим между нами последние дни. Боюсь, что просто уже слишком поздно и ему не нужна ни я, ни моя помощь. Что он и вовсе доволен положением дел. Страшно, что, даже в случае, если он мне по-прежнему рад, зависимость стала слишком сильной, чтобы вытащить его. Что его тело и разум настолько зависимы от полосок белого порошка, что выбраться уже не суждено. Замерев, я стояла и силилась ответить хоть что-то, но слова упорно не шли.
— Можно я войду? — спросила я тихо.
Кивнув, Адриан посторонился, пропуская меня в квартиру. За эти трое суток тут ничего не изменилось, в отличии от моей жизни и сознания, в которых произошёл просто масштабнейший переворот.
— Как ты? — ляпнула я первое, что пришло в голову, прекрасно осознавая, что задала банальный и глупый вопрос.
— Отлично, — выгнул Джонсон бровь, он вёл себя весьма прохладно, разрушая и без того шаткую уверенность в собственных силах. — Что-то еще?
— Зачем же ты так? — прошептала я, не узнавая его.
— Как?
— Зачем связался с наркотиками?
— А тебе не всё равно?
В его голосе звучала издёвка, но я успела заметить проскользнувшую во взгляде боль. Адриан хотел уязвить меня, задеть, причинить боль и, самое противное, мне кажется, я это заслужила.
— Нет, — покачала я головой, заламывая пальцы на руках.
— Да ну? — ироничный тон, ледяная змеиная улыбка.
— Адриан, хватит! — взмолилась я, не в силах больше видеть открытую враждебность. — Ты же не чужой мне. Я волнуюсь за тебя, мне страшно. Прекрати себя так вести, не отталкивай меня.
На мою пламенную речь мужчина лишь криво усмехнулся. Глаза смотрели отрешённо, без капли теплоты. Но к моему облегчению, взгляд был ясный и осознанный.
— Ты так хотела свободы, так воевала за неё… Ты её получила. Не ты ли, Криста, говорила, что ни знать, ни видеть меня не хочешь? Я дал тебе эту свободу, но ты опять недовольна. Я не понимаю тебя, крошка. Ты из тех людей, которые в любом случае ждали иного исхода и будут недовольны произошедшим? Это порой мешает жить, знаешь ли. — всё это ровным, монотонным голосом, звучащим как-то механически.
— Я и сама себя не понимаю.
Каждое слово давалось мне с большим трудом. Адриан намеренно и хладнокровно подталкивал меня к признанию, к которому я не была готова. Однако я понимала, что иначе мне придётся уйти ни с чем. Прожить жизнь, полную горьких сожалений. А возможно и вовсе свихнуться от осознания собственного малодушия и трусости и от того, что из-за них я не смогла ему помочь и повторно позорно бежала, бросила его.
— За эти дни, которые я провела дома, вдали от тебя, я много думала и поняла, что тут, с тобой, мне не так уж и плохо. То есть мне было тут хорошо. Не хочу я быть без тебя, — с отвращением я слушала свой жалкий лепет. Сбивчивые и корявые объяснения. Но словно что-то не давало мне говорить свободно, душило, заставляя с усилием выплёвывать слова.
— И что же тебе понравилось в твоём, как ты выражалась, плене? — голос Адриана буквально сочился ядом. — Хорошая жилплощадь и деньги? Ведь, опять же, по твоим словам, общество предателя, ублюдка и насильника тебя не особо прельщало. Так что тебя привело сюда, Криста?
Каждое слово — хлёсткое и язвительное обвинение. Они больно били и первым порывом было начать оправдываться, но я молчала, пристально вглядываясь в красивое, но болезненное лицо. В глаза цвета неба. И именно в них я увидела то, что положило конец всем моим сомнениям. За притворным безразличием, цинизмом и холодом проскакивали истинные чувства: боль, тоска и страх. Внезапно, как по щелчку, в моей голове всё встало на свои места. Его поведение стало совершенно понятным. Адриан Джонсон, гордый властитель собственной жизни, привыкший быть сильным и независимым, с малых лет бросающий вызов людям и обстоятельствам, не хотел показывать свою слабость. Не хотел, чтобы я видела его уязвимость, боялся моей жалости. Он просто не понимал, пусть у меня и болит за него душа, но я пришла сюда потому, что просто не знаю, как жить дальше без него. Всё-таки он добился своего: вновь стал владельцем не только моего тела, но и сердце с душой принадлежат ему.