И снова тишина, пропитанная её болью, разочарованием и моей бесконечной виной. Обратиться в клинику… Фактически, признать себя наркоманом. Только вот как бы противно не было, Криста права. Я оказался слишком слаб для самостоятельной борьбы. Весь этот месяц мучился сам и мучил её. И как итог срыв, измена, предательство и новая ложь. И нет никакой гарантии, что не сорвусь снова. Жалкий слабак, неудачник. Когда-то я дал себе обещание сделать её счастливой, может пришло время начать действовать?
— Хорошо, — хриплым голосом ответил я. — Ты права. Я сегодня же обращусь в клинику.
— Это правильное решение, — вымученно улыбнулась мне девушка. — Позвони, сообщи результаты. А сейчас мне нужно на работу.
Девушка скрылась из кухни, оставляя лёгкий шлейф духов. На душе было горько и невообразимо муторно. Она не ушла, но я чуть ли не физически ощутил выросшую между нами стену. И некого было винить кроме себя. Сам виноват во всём, возможно, отбрось я излишнюю гордыню и послушай её раньше, всего этого не случилось бы. Разочарование Кристы ядом отравляло кровь, ранило душу, и я принимал эту боль, был благодарен за шанс, который она мне великодушно дала. Наверное, я поступил правильно, умолчав об Оливии. Тогда я бы точно остался в гордом одиночестве, окружённый лишь горькой тяжестью своих ошибок. Самое мерзкое, я был уверен, что Оливия ещё напомнит о себе. Криста неизбежно узнает о моей измене, слишком хорошо я знал эту суку. Оставалось лишь надеяться, что я успею к тому моменту хотя бы частично вернуть доверие любимой и её веру в меня. Возможно, тогда она найдёт в себе силы выслушать, понять и простить.
Натворил я дел, и пришла пора исправлять содеянное. Ну или хотя бы начать делать хоть что-то, чтобы снова увидеть искреннюю, а не вымученную улыбку на лице любимой.
Дни слились в серую, вязкую массу. На утро после измены Адриана и его лжи, я проснулась, чувствуя странное онемение чувств. Словно в конец истощенная психика, включила какие-то защитные механизмы, спасая от полного безумия. Давая пережить первые дни, привыкнуть к положению дел.
Но радовалась я рано. Теплый душ взбодрил меня, и это безразличие, вызванное похоже хроническим недосыпанием, спало. Снова стало оглушительно больно. И опять горькие слёзы на глазах. Ну сколько можно? Хватит. Я и так не чувствовала в себе никаких сил. Ни физических, ни душевных. Истерика просто добьёт меня.
Механически одевшись, я направилась на кухню. Адриан пришёл спустя четыре чашки кофе и полтора часа времени. Выглядел он плохо, и, вопреки всей боли и обиде, которые терзали меня, я ощутила, как в душе шевельнулась жалость. Он определённо сильно сожалел, что сорвался, но жалеет ли он хоть каплю, что изменил и солгал мне? Может я наивная, но мне казалось, что да. И с каждой минутой, проведённой в его обществе, буквально физически ощущая мощные флюиды горечи и вины, исходившие от него, я всё больше укоренялась в этом мнении. Только что мне с его самоедства? Ведь он так и не признался, предпочитая ложь. Просто делал вид, словно и не было ничего.
Короткий разговор, полный его раскаяния и моих отвратительных актёрских способностей. К моему удивлению, Адриан без возражений согласился обратиться в клинику. Это согласие лишь вызвало слабую улыбку. Если бы он изначально услышал меня! А так…
Джонсон выполнил своё обещание. Первую неделю он каждое утро посещал учреждение, где ему делали укол какой-то гадости, которая облегчала симптомы ломки, позволяя ему работать. Также он посещал психолога в клинике, хотя и считал это пустой тратой времени.
Две с половиной недели — именно столько времени прошло с момента его измены. Семнадцать дней я живу в постоянной борьбе с собственными болью, горечью и отчаянием. Адриан стоически молчал про Оливию, не зная, что лишь усугублял ситуацию. Не будь я сама свидетелем этой измены, возможно, была бы рада его молчанию. Ведь если отбросить всё это в сторону, наши отношения могли бы стать идеальными. Но я всё видела и знаю, а потому происходящее между нами было лишь пародией на отношения между мужчиной и женщиной. Я старалась, видит Бог, старалась изо всех сил сделать вид, будто всё нормально, словно не знала о его предательстве. Силилась обуздать боль, отчаяние и обиду, но это выше моих сил. Они жили в моей душе, отравляя кровь горечью. Это отражалось на моём поведении и характере.
Его прикосновения я терпела через силу. И если объятия и поцелуи я научилась сносить без дрожи, то одна мысль о близости вызывала состояние, очень смахивающее на молчаливую истерику. В голове сразу всплывали образы его измены, и я просто не могла пересилить себя. Адриан сначала молчал, но в итоге начал выказывать недовольство, не понимая, почему я отталкиваю его. Я никак не объясняла ему своего поведения, просто не знала, что сказать. Моё отторжение причиняло ему боль, я видела это, но страдания мужчины не вызывали отклика в моей измученной душе.
У меня вообще появилось ощущение, будто страдания породили во мне новую, совершенно неприглядную личность, которая периодически стремилась вылезти наружу. Всё чаще я ловила себя на жёстких словах, которые причиняли Адриану боль. Холодные и жестокие термины по отношению к нему часто срывались с языка. И мне потом становилось стыдно, но вместе с тем я больше не находила в себе сил и желания угождать мужчине, как раньше.
Адриан был нежным и ласковым, молча проглатывал все мои выверты, которые стали неотъемлемой частью нашей жизни. Это были как короткие помутнения рассудка, когда всё негативные и разрушительные эмоции во мне, внезапно обострялись, достигали неконтролируемого пика и выплёскивались наружу в виду грубости и обидных слов. В такие моменты мне хотелось причинить ему боль, ранить посильнее. Чтобы он ощутил хотя бы эмоций и горечи, живущие во мне каждую минуту. Я мечтала вывести его на эмоции, чтобы в запале он наконец сознался в своей измене. Но он был спокоен, как удав, ничего его не брало, в то время как я самой себе напоминала конченую истеричку. Похоже психолог нужен мне не меньше, чем ему.
И вот я поняла, что больше не могу носить всё в себе. Именно поэтому, сегодня я припёрлась в гости к Мони, где выложила подруге всё. Я рассказала ей про то, что мы были знакомы давно, про расставание и обещание вернуться. Про женитьбу и преследование. Про наркотики, свою безнадежную любовь и, конечно же, про измену и ложь.
— И я просто не знаю, как мне дальше быть, — шепотом, стирая слёзы с лица, закончила я свой рассказ.
— Дааа, — протянула подруга. — Мексиканские сериалы отдыхают.
— Что мне делать, Мони?
— Ты поговорить с ним не пробовала?
— Смысл? Если он сейчас лжёт, то где гарантия, что не начнёт врать, чтобы оправдаться?
— Тоже вариант. — откинувшись на спинку дивана, Мони хлебнула вермута и задумалась.
Говорят, когда выскажешься, становится легче, и это правда. Мне действительно немножко полегчало. Но, к сожалению, было по-прежнему больно до крика. Не до истерики, конечно, но ужасно больно.
— Слушай, — наконец подала голос подруга. — А если ему дать хлебнуть его же говна?
— Ты предлагаешь мне переспать с кем-то, причём так, чтобы он об этом узнал, а потом делать вид, словно ничего не было? Нет, я так не могу. Извини, Мони, но лечь с кем-то в постель из соображений мести я не могу. Да и не хочу. Это мерзко.
И я сказала чистую правду. Не могла я прыгнуть в койку с первым встречным, не так воспитана. От одной только мысли об этом внутри поднималась волна сокрушительного протеста.
— Ну зачем же сразу с кем-то спать? Криста, ты узко мыслишь. Не только с помощью секса можно вызвать ревность. Просто перестань проводить с ним всё своё время. Выходи почаще в люди. Больше развлекайся, знакомься с парнями. В конце концов, я прекрасно знаю, что на измену ты не способна, но лёгкий флирт — это не измена.