На противоположной стене всего одна рамка. Небольшая, на полотне пустой белоснежной стены она выглядит почти одиноко, если бы не говорящее фото под стеклом. Пара зеленовато-серых, почти прозрачных глаз смотрит, кажется, сквозь слой одежды и кожи прямо внутрь, продирая до костей. Желтоватая каемка вокруг зрачка и темная по краю радужки крадут у прямого взгляда любую связь с реальностью. Что-то невообразимо потустороннее, едва ли не космическое отражается в почти что осязаемой глубине её глаз, прикрытых густыми загнутыми ресницами. Ну не бывает таких по-настоящему. На самом дне — ни одного ответа на многочисленные вопросы, лишь больше загадок. Там прошедшие четыре года, вся её жизнь в точке на противоположной стороне планеты, все выкуренные ею в одиночестве сигареты и выпитые с другими людьми чашки кофе. Все переточенные по сотому кругу грифельные карандаши, бриз Тихого океана в бесконечно кудрявых волосах и оседающая на смуглой коже соль. Ночное небо Калифорнии и блики Пешеходного моста в тёмной воде Днепра. Там все секреты и безграничная свобода, и я в ней тону без шанса на спасительный глоток кислорода.
Я, кажется, зависаю на долгие минуты, прежде чем покалывание в окоченевших пальцах не приводит меня в себя. Смаргиваю оцепенение, и заставляю отвести глаза от тьмы в точке узкого зрачка; в последний раз зацепляюсь глазами за потемневшие лепестки белых пионов на льду, и покидаю морозильную камеру, жадно вдыхая запах смешавшихся духов, краски и влажного цемента. Хватаю с ближайшей стойки бокал шампанского — плевать, здесь же бесплатные парковочные места.
Макс находит меня, когда я рассматриваю коллажи в первой комнате; посетителей тут больше всего, здесь шумно и немного душно, и мне это как раз подходит. Давно забытое смятение после визита в последний зал устраивает моему когда-то стабильному эмоциональному фону американские горки. У Орлова в пальцах стакан с янтарной жидкостью и льдом, он кивает кому-то за моей спиной и толкает меня плечом, вопросительно вскинув бровь.
— Не выглядишь слишком увлеченным.
Я молчу, неторопливо потягивая шампанское, рассматриваю его дизайнерскую футболку и край татуировки, выглядывающий из-под рукава.
— Кто такой Егор Савельев? — наконец выдаю и тут же хочу дать себе в печень. Какого хера я вообще это спросил?
Макс прищуривается и хмыкает. Кажется, он вполне трезв, а значит странные для меня самого нотки в моём голосе точно заметил. Да и черт знает что делать с иррациональностью мысли, что на веснушки на теле Киры Орловой не должно пялиться пол Киева.
— Тебе не понравились те фото? — я жму плечами и Макс делает глоток из бокала, растянув уголок рта в ухмылке. — Кире тоже.
— Кире не нравятся те фото, но тем не менее им посвящен целый зал? — я скептически дергаю бровь вверх, недоверчиво осматриваю зал, выискивая высокую фигуру в светлом костюме.
— Егор Савельев — её знакомый фотограф, они познакомились в Сан-Франциско и я так понимаю, что то ли сотрудничают, то ли он ей как-то помогает, — Макс делает глоток из бокала и вновь отвлекается, чтобы поздороваться с кем-то из мимо проходящих. — Он тоже здесь.
Я смотрю на Макса в неподдельном удивлении, он указывает бокалом куда-то в угол, где на одном из диванчиков сидит компания молодых людей в модных шмотках, с модными прическами и не менее модными пафосными выражениями на лицах. Я безошибочно определяю кто из них Савельев — худощавому парню с длинноватыми волосами, собранными на затылке в пучок, собеседники едва ли не в рот заглядывают. Держится он подчеркнуто спокойно, без экспрессии и эпатажа, присущих в подобных кругах, а среди облепивших его особей я замечаю несколько знакомых из просторов столичного инстаграмма лиц. Словно почувствовав чужое внимание, он поднимает глаза за стеклами тонких очков и безошибочно смотрит прямо на нас с Максом; дружелюбно улыбается Орлову и кивает мне, пристально изучив взглядом.
Одновременно с этим, меня едва ли не до холодного пота прошибает мысль: он мог спать с Кирой. От абсурдности самого факта, что меня это заботит, внутри всё сворачивается в неприятный острый комок; он царапает меня колючими шипами, почти как у тех роз на льду. Я не отрываю от Савельева изучающего прищура; почему-то готов поручиться, что он не во вкусе Киры. Хотя, что я, блять, знаю о её вкусе, если она запросто разрешила себя трахнуть младшему кузену Леси.