— Дыру прожжешь, — шипит Орлов, толкая меня под ребро, и поспешно тянет к бару. Он заказывает мне ром и сует красивый граненый бокал в руку. — Расслабься. Кира знает, что делает, к тому же, те снимки вызвали настоящий фурор.
Он кивает куда-то ко входу, где рядом со стеклянной дверью очередной репортер выставляет свет для съёмки интервью с молодой звездой сегодняшнего вечера. До меня доносятся обрывки сухих, уже, судя по всему, не раз повторенных за вечер фраз:
— …коммерческий успех обусловлен тем, что эта выставка объединяет в себе работы в очень далеких друг от друга стилях: фэшн-фотография, пейзаж, портреты, к тому же коллажи моего исполнения включают в себя смешение многих других… — Кира кивает, склоняет голову набок, позволяя идеальным волосам скользнуть по шее, и я впиваюсь в её изгиб изрядно помутневшим после шампанского и встряски в виде холодной комнаты взглядом.
Кира до пизды чувствительная — я, конечно, не проверял, но в этом факте почему-то не сомневаюсь. Особенно после того, как ощутив мой взгляд кожей, она поворачивается в мою сторону и впивается своими потусторонними глазами в моё лицо. Смотрит чуть дольше, чем было бы объективно прилично, щурится на короткую долю секунды, а затем отворачивается к болтливой журналистке.
Я ищу Орлова — мудак сбежал болтать с какой-то моделькой в короткой джинсовой юбке, потому ничего иного, кроме как хлебать ром, я не нахожу. А минут через десять я обнаруживаю себя пялящимся на губы Киры Орловой в ледяной комнате — мне уже не так холодно, алкоголь здорово греет, а мне до ломоты в пальцах хочется к ней прикоснуться. К настоящей, насмешливой и ироничной, уютно улыбающейся в темном салоне внедорожника, подсвеченной пролетающими мимо огнями ночного города.
— Колючая и холодная.
Я вздрагиваю от этих слов и оборачиваюсь. Передо мной стоит никто иной, как автор снимков во плоти, и прищурившись улыбается сквозь густую щетину на худом лице.
— Егор, — представляется исключительно ради приличия, я пожимаю протянутую руку.
— Паша.
Парень переводит взгляд с моего лица на фото, которое я рассматривал секундами ранее. Ключицы. Тихо усмехается и оглядывается на подтаявшие ледяные глыбы и замерзшие цветы. Я не могу не проследить за его взглядом. Тот тянется к сморщенному бутону бордовой розы и задумчиво крутит его между пальцев, не обращая внимания на тонкие шипы.
— Кира — самый твёрдый лёд, и порой этот холод затмевает всю её красоту, — произносит, спокойно встречаясь с моим недоуменным взглядом. — Прекрасная в своих изъянах, колючая в нежелании кому-либо эту свою неидеальность доверить.
Я смотрю на его профиль долго и пристально; никто на моей памяти не отзывался о Кире подобным образом и нежность вперемешку с горечью в голосе этого парнишки вызывает во мне отвращение.
— Ты хорошо её знаешь? — едва выжимаю из себя, крепко сжав челюсти и подавив желание то же сделать с кулаками.
Савельев ухмыляется.
— На то, чтобы хорошо её узнать и жизни не хватит, — я хмыкаю — даже поспорить не выйдет. Парень поворачивается ко мне. — Вы знакомы?
— С детства. Она выросла у меня на глазах.
Это наглая ложь, но мне почему-то хочется примитивно утвердить своё никчемное положение в жизни этой девчонки не боясь, что Савельеву хватит одного взгляда, чтобы обман раскусить. Он смотрит пристально, сканирует меня прищуром темных глаз, как будто на вшивость проверяет, и во мне новой волной поднимается дикое раздражаение. Какого черта он вообще так пялится? Откуда это собственничество во взгляде?
К счастью, ценители портретной съемки отвлекают Савельева прежде, чем с моего языка срывается что-то грубое и пренебрежительное, под стать его высокомерному взгляду. Не удостоив фотографа прощанием и бросив последний взгляд на медленно тающий лёд, проталкиваюсь плечом сквозь штору.
Летняя прохлада заполняет легкие свежестью вперемешку с пылью асфальта, запахом бензина и жасмина. Я не помню, где оставил свой напиток, но точно знаю, что в кармане джинсов есть початая пачка парламента. Делаю несколько шагов вверх по улице, почти огибаю здание галереи, приблизившись к летней террасе кофейни по соседству, и вдруг слышу хлопок металлической двери и приглушенный стон. Кремовый брючной костюм выделяется на фоне серого бетона светлым пятном, и я застываю, наблюдая за тем, как выскользнувшая через боковую дверь Кира упирается ладонями в стену и по очереди поджимает под себя то одну, то вторую ногу, обутые в остроносые шпильки.