Орлова не вписывается в знакомый вид никаким боком. Слишком чужая, слишком инородная, слишком вычурная для приземленного Киева. У неё очень дорогая машина, очень дорогие туфли — кстати, готов поспорить что водить босиком то ещё спорное удовольствие — и очень дорогое пренебрежение на лице, всё ещё впечатанное в память чётче, чем все её мягкие улыбки. Я ловлю движения её шеи, когда она смотрит в зеркала, когда пропускает кожаную отделку руля по ладони на поворотах, когда расслабленно откидывается в кресле и смотрит исключительно на дорогу. Из колонок доносится негромкая монотонная музыка, ненавязчиво заполняя тишину глубокими битами. Я не спрашиваю Киру куда мы едем, а она не задаёт вопросов о том, куда бы мне хотелось. По какой-то неизвестной причине я ощущаю себя моложе лет на пять и свободнее раз в десять просто будучи здесь, на пассажирском сидении своего автомобиля, несущегося по Набережному шоссе.
Я успеваю уловить прищуренный Кирин взгляд из-под ресниц, когда она тянется к кнопке рядом с зеркалом заднего вида и часть панорамной крыши беззвучно съезжает вниз, впуская в салон свежесть прохладного вечернего воздуха и открывает моему взору мелькающие над нами фонари. Я запрокидываю голову, упираясь затылком в подголовник и жадно вдыхаю запах лета — мой самый любимый на свете. Расплываюсь в неконтролируемой улыбке, впитывая это ощущение каждой клеточкой своей оголодавшей к таким простым и искренним моментам души. Оно растекается по венам будоражащим коктейлем из эйфории и сладкого напряжения, задерживается на кончиках пальцев едва ощутимым покалыванием.
— Ты это чувствуешь? — Кира поворачивает голову в мою сторону и растягивает уголки губ в полуулыбке.
В её глазах самый настоящий огонь; он обжигает до самых костей, но я с настоящим упорством мазохиста подставляюсь под языки пламени и с готовностью ныряю в их бездонный океан. Кира улыбается и вдавливает педаль газа в пол. Мотор с готовностью отзывается на это движение, жадно рычит, пока она выжимает из него все шестьсот лошадиных сил, стремительно разгоняясь в крайней левой полосе. Ветер растрепывает её безупречно уложенные волосы, разбрасывая короткие пряди по щекам и плечам. Кира звонко смеётся, отрывает левую руку от руля и вытягивает её в открытый люк. В моей груди что-то коротко и сильно сжимается, тело прошибает разрядами возбуждения.
— Да, — шепчу, пересекаясь с её затуманенным взглядом. — Я чувствую.
***
Мы петляем по правому берегу ещё около получаса. Solomun и Lane 8 разбавляют тишину битами дип-хауса и я с головой окунаюсь в эту ночь, рассекаемую светом фар моего автомобиля и неоном вывесок на опустевших улицах. В конечном итоге Кира паркуется возле Пешеходного и глушит мягко урчащий мотор.
Кирины босые ступни с аккуратным черным педикюром на пальчиках тихо шлепают по ровному асфальту по мере того, как мы добираемся до середины моста и останавливаемся. Темная вода под нами переливается, отражая разноцветные огни Пешеходного и Речного вокзала. Мерно покачиваются на волнах катера и небольшие судна; в легкие забивается свежесть едва ощутимого бриза вперемешку с отдушкой сырости и запаха цветущих каштанов. Ночной Днепр всё так же возмутительно прекрасен.
Кира цепляется пальцами за перила и делает глубокий вдох.
Почему я никогда не замечал, как в темноте отражает свет бледная радужка её полупрозрачных глаз?
— Я так скучала, — выдыхает Кира, открывая глаза.
Мне становится по-настоящему интересно:
— Почему ты не вернулась раньше?
Кира пожимает плечами и тянет ладонь в мою сторону.
Достаю из кармана сигареты, протягиваю ей одну и поджигаю, когда она вкладывает её себе между губ. Кира глубоко затягивается и перехватывает сигарету тонкими пальцами, задумчиво щурясь куда-то в сторону темнеющей вдали конструкции Подольского моста.
— Наверное, мне казалось, что меня здесь никто не ждёт.
Я далек от святого, но её ответ заставляет меня поёжиться. Эгоистка. Черт, какая же эгоистка.
— Ты здорово разбила сердце своей семье. Тебя ждали все четыре года, но ты так и не созволила появиться.