И тут я решилась. Дернулась вбок, собиралась врезать ближнему охраннику локтем в живот, отнять оружие. Затем— кинуться в сторону, юркнуть в переплетение проводов, которые деловито тянули к кораблю человекообразные роботы. А уж потом, если удастся — туда, за край платформы, по которому сновали автопогрузчики, вытаскивая контейнеры с непонятным содержимым с крейсера, как… Я заметила его!
— Куда?! — рявкнул один из охраны.
Вздохнула. Уже никуда…
Остановилась, замерла. Капитан спешил к нам. Куда уж теперь сбегать, когда он захотел меня повидать. Интересно, что ему понадобилось? Неужели решил попрощаться? Гахри тоже приходил перед посадкой. Спросил, не изменила ли я решения. Был послан и ушел, надеюсь, в озвученном направлении.
Или же… Глупое сердце забилось быстрее. Может, капитан нашел способ, как меня освободить?
— Мне надо поговорить с инори. Одну циклиду, — сказал атор Дабар охране. — Да будут Темные Боги Рагхи благосклонны!
Я потупилась, уставившись на скованные браслетами руки. Охрана смилостивилась, но вместо того, чтобы заговорить, капитан молчал. Я же подняла голову и встретилась с ним взглядом. Смутилась, потерявшись в синеве егоглаз. Ветер трепал его короткую прическу, но на лице мужчины не отражались никакие эмоции, а вот возле губ и на лбу залегли усталые морщины.
Вместо капитана заговорила женщина. Голос из динамиков, прерывающийся новыми порывами и заходящими на посадку кораблями, известил, что прибывших в космопорт Рагхи ждет стандартная проверка код — чипов у выходовиз терминалов. Затем шло сообщение о ношении личного оружия. На Рагхе были разрешены только парализаторы пятого и шестого класса и… Не дослушала, потому что капитан произнес:
— Я вызволю тебя. Обещаю!
Вот и все! Наверное, отведенная нам циклида истекла, потому что он опять поклонился. Развернулся и ушел, а я осталась ждать.
И я ждала… Ждала в тюремном транспортнике, который вел, подозреваю, пилот — смертник. Нас трясло и кидало безбожно, а уж о посадке что говорить! Кажется, мы попросту упали. В челноке я оказалась не одна, а в компании нескольких заключенных, отгороженная от экипажа и охраны полупрозрачной стеной, по которой пробегали голубые искры защитного поля.
По соседству со мной рыдали девушки в темных коротких платьях, прощались друг с другом. Интересно, что они натворили? На другой стороне, также пристегнутые к креслам, сидели двое в странной, с блестками, одежде. Всклокоченные, мужчины выглядели как неудавшиеся шулеры или плохие циркачи, которых порядком помяла недовольная публика."Эти — политические!" — один из них кивнул в нашу сторону. Затем наклонился к своему напарнику: "Странно, что их всех еще не расстреляли!".
Я уже уяснила, что быть "политической" в Империи рагханов означало смертный приговор. Но все еще ждала… Ждала, когда меня вели по коридорам Центральной Тюрьмы, смахивающей на город — крепость, омываемый морем охраны и синим океаном силовых полей.
Ждала в одиночной камере с видом на стену, на которой не было чем нацарапать собственное имя. Мои единственные "друзья" — камеры под потолком— следили за мной безразлично — внимательными взглядами. Охрана кинула желтую арестантскую робу, приказав засунуть свою одежду в утилизатор. Запястье правой руки сковали широким браслетом. На этом люди меня покинули, и я осталась один на один с собственными думами.
Кругами ходила по камере, но так и не вытоптала тропу в бесшовном металлическом покрытии, отметающем мысли о подкопе. То ли из‑за браслета, то ли по другой причине я не могла приблизиться к мерцающей стене, ведущей в коридор: не пускало, отталкивало едва заметное силовое поле. Я поняла, что из тюрьмы не сбежать, поэтому сидела, лежала, пыталась спать. Ждала… Отжималась, качала пресс. Приседала, прыгала, отрабатывая удары, чувствуя себя волчицей — одиночкой в камере с выдвижной полкой и таким же выдвижным… мэ — э-э… тем, что здесь называли "утилизатором". Хорошо хоть не выла от тоски, и все потому, что у меня была надежда.
Атор Дабар былмоим богом, в которого так хотелось верить. И я истово верила, что он придет и что меня не расстреляют.
По истечению долгих тридцати циклиний что‑то изменилось. Меня первый раз нормально покормили. Да — да! В открывшуюся прорезь, единственное развлечение за тянувшиеся бесконечно третьи тюремные сутки, просунули уже не бурую бурду в пластиковой тарелке, а вполне приличную кашу с мясом. В комплекте к еде шло подобие ложки. До этого я ела руками, потому что столовых приборов мне не выдавали. Наверное, боялись, что заключенная номер два миллиона двести тридцать семь покончит с собой до того, как имперское правосудие упрется ей дулом в затылок.