Наступает тишина. В ней продолжают звенеть его жестокие слова, и я в ужасе. Пока не понял всего, но не верю ему. Не верю, что так просто можно радоваться чьей-то смерти.
– Ну что, Тьяго, где твоё осуждение? Ты, признавшись в том же дерьме, что и я, остаёшься таким противно милым. А я? Не скрываю того, что мне не стыдно. Каково это – понять, что я, действительно, задница? – рычит Дуглас. Нападает на меня, чтобы разозлиться больше и получить шанс выплеснуть боль. Я знаю, что это боль. Может быть, не от смерти родителей, а вызвана какой-то до сих пор кровоточащей раной внутри его.
– Я не буду тебя осуждать, Дуглас. Это твоё право – ощущать свободу от того, что на тебя больше не наседают. Думаю, что тебе сложно жилось рядом с диктатором. И ты его переплюнул. Но приносит ли это тебе ту радость, о которой мечтал, или же ты вынуждаешь себя испытывать удовольствие от своих мыслей? У тебя, наверное, были причины, чтобы ненавидеть этого человека. Но у тебя нет причин, чтобы ненавидеть себя. Да, ты себя ненавидишь. За что, Дуглас? Что на самом деле ты скрываешь? – спрашиваю, набираясь смелости, и поднимаюсь с дивана. Я вижу, как дыхание Дугласа нарушается при каждом моём шаге к нему. Он нервничает, и это очень заметно из-за алкоголя. Он не может больше контролировать себя так, как раньше. И это очень заманчиво.
– Какой ты глупый, Тьяго. Ты так и не понял, что мне нравится быть задницей? Мне нравится видеть в глазах людей страх при моём появлении! Нравится унижать их и давить, как тараканов! Нравится наблюдать за тем, как ты вздрагиваешь при каждом резком движении с моей стороны! Нравится изводить тебя! Ты идиот, – с отвращением выплёвывает он и делает шаг, но я перекрываю ему путь.
– Пусть я идиот, но не верю тебе. Это твоя защитная модель поведения, чтобы никто не узнал тебя настоящего. Порой я вижу тебя другим. Ты задница, не отрицаю, но мне нравятся задницы, поэтому это не вызывает отвращения. Ты…
– Ты должен быть разочарован во мне сейчас, – цедит Дуглас, дёргаясь в мою сторону. Поднимаю подбородок и не сдаюсь.
– А я восхищён тем, как глупо ты умеешь заставлять людей ненавидеть себя. Я не умею так, но хотел бы научиться. Ты заставляешь всех уходить, бросая тебя, но я ещё здесь, и не уйду. На мне твой приём не сработал. Говори всё что угодно. Можешь орать на меня, продолжать унижать, но теперь я знаю, для чего ты это делаешь. Ты боишься, что кто-то сможет принять твои слабости так же, как и сильные стороны. Ты боишься искренности, потому что однажды твою искренность предали. Близкий человек предал тебя и вынудил научиться ненавидеть всех, потому что кто-то может легко разгадать все твои планы и вновь заставить тебя поверить во что-то хорошее. Пей, если хочешь. Но это никогда не поможет тебе справиться с твоим страхом. Этим самым ты лишь делаешь хуже только себе, и никакая роскошь тебе не поможет так, как живой человек. Это всё холодное. Но тепло, человеческое тепло, намного ценнее, чем бумажки. Да, сейчас скажешь, что я ничтожество и не имею, вообще, этих самых бумажек. Ты прав. Но зато я знаю, что такое любить и презирать жестокость, чтобы самому никогда не упасть в эту яму. Выберешься ли ты один из неё? Нет. Прости, Дуглас, но один ты не справишься. Ты должен выбрать человека, которому будешь готов довериться. И я не хочу, чтобы это был я. Для меня будет лишним узнать, что ты стоишь того, чтобы тебя любить.
Я сам не ожидал того, что скажу подобное. Я практически признался в том, что испытываю очень дурные чувства к этому мужчине, хотя подобное запрещено. Но что-то пошло не так. И я сбегаю, пока меня не ударили на самом деле.
Быстрым шагом иду в свою спальню и закрываю дверь. Прислушиваюсь к тому, что происходит. Ничего. Тихо. Очень тихо. Дуглас не пошёл за мной, чтобы высказать все претензии. Он пока не понял моих слов, да на самом деле я и не хочу, чтобы понял, иначе для меня начнётся новый ад.
Забираюсь под душ и обдумываю то, в чём признался Дуглас. Теперь я знаю некоторые из причин его поведения, но не все. Я уверен в том, что его отец, приёмный отец, был очень жесток к нему. Он бил его и пытался сделать похожим на себя. Но было что-то ещё, раз его выгнали из дома. Дуглас сотворил нечто неприемлемое для их общества, и вряд ли об этом знает кто-то, кроме его самого. На самом деле, воспроизводя в голове наш разговор, я ужасаюсь и в то же время испытываю странную гордость за то, что он всё же открылся мне. Немного, через побитое стекло, но открылся. Хотя это плохо. Я привязываюсь к Дугласу сильнее, чем нужно. А он играет со мной, прекрасно умея это делать и даже не подозревая, как сильно притягивает меня к себе.