– Правда? А где ты спал? Конкретно?
– Странные вопросы, Тьяго. Но я спишу это на то, что тебе вновь снились кошмары, и, видимо, у тебя плохое настроение из-за этого. А моё – замечательное, поэтому не порть его.
– Ты со столом разговариваешь или со мной, Дуглас? Нормальные, воспитанные люди всегда смотрят на собеседника, – возмущаюсь я.
Раздражённо цокая, откладывает приборы и убирает телефон в карман брюк.
– Мне повторить теперь всё, глядя тебе в глаза? – цедит он сквозь зубы.
– Нет, но я хочу знать кое-что, Дуглас. Этой ночью…
– Всё, что было ночью, останется там же. Не слышал про правило ночных посиделок? Теперь услышал. Аппетит ты мне всё же испортил, – фыркая, Дуглас поднимается со стула, но я не собираюсь его отпускать на работу просто так.
– Ты был у меня. Ты слышал, что я кричал, Дуглас. Ты пришёл ко мне и успокоил меня. И я чувствовал… ты поцеловал меня. В шею. Ты поцеловал меня и спал со мной, пока не сбежал к себе и не опоздал к завтраку. Зачем? Почему ты так поступил со мной? За что? Я никогда к тебе не проявлял симпатию, верно? Верно. Я никак не демонстрирую того, что я гей, а вот ты берёшь и приходишь ко мне ночью, чтобы успокоить. Обнимаешь меня, хотя презираешь и откровенно терпеть не можешь. Скажи, зачем ты это делаешь? – Опираясь руками на стол, требовательно смотрю на Дугласа.
– Тьяго…
– Нет, я ещё не закончил. Если ты решил, что будет весело поиздеваться надо мной и поиграть в гея, то уволь. Мне натуралы не нужны, и с ними я не связываюсь. Пробуй с кем-то другим, но не со мной.
– Ты в своём уме? Что за чушь ты несёшь? Ты обкурился или у тебя нехватка секса, Сантьяго?! Ты хотя бы представляешь, в чём меня, вообще, обвиняешь? Запомни – я самый настоящий натурал. У меня есть женщина, с которой я сегодня планирую провести время и вскоре сделаю ей предложение. Я женюсь на ней. И никогда, слышишь, никогда даже не смей произносить подобное в моём доме? Я ни разу тебя не целовал! Господи, Сантьяго, меня сейчас стошнит! Держи свои яйца подальше от меня, понял? Ещё раз приблизишься ко мне или сократишь хоть на дюйм вот это расстояние, то я тебя убью. Клянусь, что убью тебя. Такого идиотизма в моей жизни ещё не было. И я не намерен терпеть твои сексуальные фантазии, а особенно знать о том, что в них присутствую я. Гадость какая! И я запрещаю тебе привозить мне еду сегодня. Не хочу… чёрт, дерьмо. Ты дерьмо, Тьяго. Ты испоганил не только моё настроение, но и желание, чтобы ты, вообще, на меня работал. Извращенец заднеприводной! – Дуглас со злостью смахивает всю посуду со стола, и я отскакиваю от него.
– Ты что, действительно, считаешь, что я гей?! Посмотри на меня! Я, Дуглас Бейкер, решил упасть так низко? Опуститься до помойного ведра, как ты? Считаешь правильным говорить о том, кто ты такой, вот так открыто? Нет и ещё раз нет. Это противно для всех. Нам, нормальным людям, гадко приближаться к вам. Вы разносчики инфекции и заболеваний. Вы разносчики дерьма. Я презираю таких уродов, как ты. Твоя прерогатива вылизывать дерьмо. Сосать. Так вот и соси, но даже не смей приближаться ко мне в ближайшие дни, уяснил? Я тебя прикончу, если ты это сделаешь. Видеть тебя не хочу. Ты жалкий, конченный пидор, – выплёвывая каждое слово, Дуглас указывает на меня пальцем, и на его лице такое отвращение. Раньше оно тоже было, но сейчас его, правда, стошнит. Его даже трясёт от злости. А я, шокированный его тирадой, молча стою. Снова стою, как идиот, и сношу очередное гадкое оскорбление.
– С этих пор, Сантьяго, прежде чем посмотреть на меня, ты будешь мыться. Весь. Полностью. Мне противно думать о том, как часто эти пальцы, которыми ты трогаешь мою еду, были в чьей-то заднице, а этот рот, посмевший открыться в моём присутствии, облизывал чей-то член. Ты омерзителен. И я терпел тебя очень долго, Сантьяго. Я пытался быть толерантным, но моё терпение закончилось. С меня хватит. Я запрещаю тебе встречаться с кем-либо, пока ты работаешь на меня. Не выполнишь моё требование, ставшее номером один, на кол тебя посажу, ведь ты любишь, когда тебя имеют. Вот поимеет тебя дерево, чтобы ты никогда в своей жизни не позволял себе мечтать о том, что тебе недоступно. Мудак говняный. – Смерив меня уничтожающим взглядом, Дуглас разворачивается и выходит из квартиры, хлопая дверью так, что я подпрыгиваю от страха. Кажется, даже стены вздрогнули вместе со мной.
Горько вздыхаю, опускаясь на пол, и собираю осколки. Молча и даже не плача, машинально собираю в мусорное ведро всё, что разбил Дуглас, и вместе с этим выбрасываю и свою гордость, и всю уверенность в том, что не безумный извращенец, и даже свою бесстыдную привычку признаваться всегда, что я не такой, как многие. Я гей. И зачастую встречаюсь с осуждением, хотя открытых геев, как я, стало намного больше, чем раньше. Но не все готовы принять нас, а мы ничего плохого не делаем им. Сажусь на пол и так противно от самого себя. Как будто Дуглас окунул меня головой в унитаз, и я сижу, обтекая и воняя дерьмом. Воняю не только нетрадиционными предпочтениями, но ещё и смуглой кожей, другой национальностью и иными взглядами на жизнь. А самое страшное то, что мне стыдно. Стыдно снова и снова, раз я позволил своим чёртовым, ненужным и нежеланным фантазиям заставить себя поверить в невозможное. О чём я думал? Не знаю. Но всё было так реально. Так по-настоящему.