Он утратил почти всякий контакт с окружающими, замкнулся в себе и очень неохотно вступает в разговор. За целый вечер он редко когда скажет что-нибудь жене, у него не хватает даже сил возмущаться Хенриком, хотя тот выглядит совершенно чудовищно со своими длинными космами. Единственное, чего хочется лавочнику, это покоя, тишины и покоя, чтобы никто его не трогал и не надо было беспрерывно решать какие-то проблемы.
И то же самое в магазине. Покупатели ему теперь чуть ли не в тягость. Обслуживает он их вяло, безучастно, не завязывая, как прежде, беседы. Случается, он подает им не те продукты или неправильно отсчитывает сдачу, а когда они обращают на это его внимание, он молча исправляет ошибку, даже не утруждая себя извинениями. Это совсем не на пользу торговле, в его положении не стоило бы отталкивать последних покупателей, и лавочник отдает себе в этом отчет. Но он не в силах ничего с собой поделать, он не может выйти из дремотного состояния, в котором постоянно теперь пребывает.
Однажды в лавку заходит знакомый агент небольшой оптовой фирмы. Они знают друг друга много лет, и лавочник относится к нему с симпатией и имеет обыкновение заказывать у него что-нибудь, даже когда это не особенно нужно. И вот агент, закончив переговоры и уложив обратно образцы товаров, протягивает лавочнику руку со словами:
— К сожалению, я у вас сегодня последний раз. Позвольте поблагодарить вас за доброе отношение и приятное сотрудничество.
— То есть как, — говорит лавочник, тупо уставившись на агента, — вы больше не будете ко мне приходить?
— Меня вышибли, — говорит агент.
— Вышибли?
— Уволили меня, — объясняет агент.
Лавочник шире раскрывает глаза и словно бы пробуждается от своей дремоты. Уволить такого симпатичного агента — уму непостижимо!
— Но почему? — спрашивает он.
— Наша фирма сворачивает дела, — говорит агент, — времена-то нынче для мелких предприятий не самые лучшие. Вы, вероятно, по себе чувствуете.
Лавочник кивает, еще бы не чувствовать.
Агент секунду смотрит на него в нерешительности.
— Не знаю, — говорит он затем, — может, вы бы позволили мне угостить вас на прощание бутылочкой пива. Если, конечно, у вас есть время.
Лавочник кивает, при всем своем отупении он не может не видеть, что агенту сейчас до крайности нужно с кем-нибудь поговорить. Он жестом приглашает гостя пройти в комнату. Потом приносит две бутылки пива и отказывается брать за них деньги, но агент настаивает: он же сам вызвался угощать.
— Да-a, — начинает он, отхлебнув глоток, — у них ведь давно уж дела идут со скрипом, и теперь вот они додумались укрупнить районы, которые обслуживает каждый агент, ну я и полетел.
— Да, но почему именно вы? — Лавочник опять словно бы пробуждается.
— А почему кто-нибудь другой, — с унылой покорностью отвечает агент, — кого-то надо же им увольнять, а меня выбрали, наверно, потому, что я ведь уже немолод. Вылетают ведь как правило старики, да и то сказать, молодые — они энергичней, подвижней. Так что вроде и возразить нечего.
— И возразить нечего! — с горечью повторяет лавочник, стряхивая с себя остатки дремотного отупения. Вот она, тема, еще способная его взволновать: молодые так прытко рвутся вперед, что старикам скоро совсем житья не будет. Молодежь нынче — пуп земли, центр, вокруг которого все вращается; да неужто мириться с этим безобразием? Когда он сам был молодым, центральные позиции занимали старики, а молодым полагалось стоять в сторонке, почтительно сняв шляпу. Теперь же, когда он почти состарился и вроде подошла его очередь, теперь всем заправляют молодые, а старики только под ногами путаются, для них и места-то в жизни не осталось. Лавочнику в эту минуту кажется, что для него никогда не находилось места в жизни, ни тогда, ни сейчас, и он приходит в такое возбужденное состояние, какого у него ни разу не было с тех пор, как он начал принимать по три таблетки в день.