Я схватила сигарету, и едва сдержалась, чтобы не выбросить ее в окно. Это была не просто улика. Это было предупреждение. И обещание.
Я почувствовала себя пойманной в ловушку. В огромном, роскошном доме, полном чужих запахов и чужих правил. И посреди всего этого — Бастьен, мой новый сводный брат, который, казалось, видел меня насквозь и наслаждался каждым моментом моей беспомощности.
Утро. Я еле заставила себя спуститься на завтрак. Мама выглядела бодрой, Оливье читал газету, а Бастьен... Бастьен сидел напротив меня, потягивая кофе, и его взгляд был таким же пронзительным, как и вчера. Он демонстративно игнорировал меня, но я чувствовала его присутствие каждой клеточкой.
На столе стояли блинчики с кленовым сиропом. Мама протянула мне тарелку.
— Манон, дорогая, тебе плохо? Ты такая бледная. Может, останешься дома?
В этот момент что-то внутри меня щелкнуло. Не резко, как при «солдатке», и не тягуче, как при «куртизанке». Этот щелчок был сухим, щёлкающим, как затвор старого пистолета.
Я откинулась на спинку стула, закидывая ноги на соседний стул. Моя осанка стала расслабленной, даже развязной. Я небрежно отмахнулась от маминой тарелки.
— Да ладно, мам, я в норме, — мой голос стал грубым, низким, с отчетливым акцентом. Слова вылетали отрывисто, без всяких церемоний. — Чего ты так паришься? Блинчики? Серьезно? Это что, завтрак для детского сада, блять?
Мама выпучила глаза. Оливье опустил газету, его лицо исказилось от удивления. А Бастьен... Бастьен замер с чашкой у губ. Его глаза были прикованы ко мне, и в них снова загорелся тот же безумный интерес, что и вчера, смешанный с какой-то яростной, почти первобытной реакцией.
— Я хочу бекон, — я поправила воротник пижамы, который теперь казался мне жутко неудобным. — И кофе, крепкий как моя совесть. И без этой херни с сиропом. Я не грёбаный эльф, чтоб жрать сахар по утрам.
Я посмотрела на Бастьена и нагло ухмыльнулась. — Что, братан? Никогда не видел, как настоящие парни завтракают? Или ты думаешь, что твоя стерильная жизнь — это норма? Открой глаза, чувак, мир полон дерьма. И я здесь, чтобы тебе это показать.
В его глазах мелькнуло что-то угрожающее. Он поставил чашку на стол с глухим стуком. Он был в ярости. Его «собственность» не просто сломана. Она была сломана по-разному, и каждый раз выкидывала новый, непредсказуемый номер, который выбивал его из колеи. И это, возможно, бесило его еще больше, чем вчерашний «спектакль» для Марка.
Бастьен проявил стальную выдержку. Несмотря на то, что его зрачки сузились до тонких щелей, а челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки, он не сказал ни слова. Он просто медленно отрезал кусок своего стейка, сохраняя маску ледяного спокойствия. Его игнорирование было почти осязаемым — он наказывал меня тишиной за эту дерзость.
Но мой разум уже не принадлежал этому «плохому парню».
Внутри снова провернулся невидимый механизм. Щелк.
Грубость улетучилась, сменяясь истомой, от которой кости стали мягкими, как воск. Мой взгляд, только что наглый и колючий, стал влажным и тяжелым. Я медленно опустила ноги со стула, чувствуя, как шелк пижамы соблазнительно скользит по коже.
Память услужливо подкинула мне «картинку», которую я тут же приняла за истину. Сигарета на подушке... Его запах в моей комнате...
Я облизнула губы, глядя на Бастьена через стол. Оливье и мама о чем-то тихо переговаривались, пребывая в шоке от моей предыдущей выходки, но для меня они перестали существовать. Был только он. Мой «клиент».
— Должна признать, Бастьен... — мой голос превратился в бархатный шепот с легким французским прононсом. Я слегка наклонилась вперед, позволяя вырезу пижамы открыться чуть больше, чем положено приличной сестре. — Твои чаевые вчера были... весьма щедрыми. Хотя я бы предпочла, чтобы ты оставил ту черную сигарету себе. Она слишком сильно напоминает о том, как грубо ты со мной обошелся в темноте.
Мама поперхнулась чаем. Оливье застыл.
— Манон! Что ты такое несешь? — вскрикнула мама, краснея до корней волос.
Но я лишь игриво повела плечом, не сводя глаз с Бастьена. В моей голове всё было предельно ясно: вчера он пробрался ко мне, и мы заключили сделку. Грязную, дорогую и очень личную.
— Перестань, мам. Мы же взрослые люди, — я подмигнула Бастьену, прикусив край нижней губы. — Но знаешь, дорогой... за то, что ты вытворял со мной ночью, тебе придется доплатить. Мое тело сегодня всё в синяках от твоих «братских» объятий. Ты был таким ненасытным... Настоящий зверь.
Я провела кончиками пальцев по своей шее, как будто проверяя следы его губ. В моей памяти отчетливо отпечаталось ощущение его горячих рук на моей коже, хотя я знала, что этого не было в реальности... или всё-таки было?