У нее медленно, но верно начинался период с сильными эмоциональными расстройствами, депрессией. Она часто плакала, кричала и даже пару раз включала газ в квартире. Макс почти не показывался в школе, проводя время с матерью, и чудом почуял странный запах в квартире. Тогда он впервые расплакался, ему было почти шестнадцать, но он ревел, как девчонка, уронив руки на стол, отчаянно размазывая слезы по лицу.
— Прости меня, прости, — рядом в исступлении ползала на коленях мать, и он впервые подумал, что не справится. Мечтал, чтобы это все закончилось. И все равно с каким исходом.
Весь тот период они почти не общались с Юргеном, пока однажды отец не появился на пороге.
— Что ты здесь забыл? — вместо приветствия довольно прохладно спросил Макс отца, распахнув дверь.
Тот перетаптывался на месте, не зная с чего начать.
— Не пригласишь?
— Не убрано, — равнодушно ответил парень, не двигаясь с места. И Юрген понял, что он здесь гость действительно нежеланный.
— Ты не появляешься в школе… Звонил твой классный руководитель, успеваемость сильно упала. — Отец Макса нес какую-то абсолютно неважную в тот момент ахинею.
Макс продолжал просто смотреть на него, ничего не отвечая. Мать сидела на кухне, у нее только что снова был провал памяти, она позабыла обо всем на свете и парень методично и бесстрастно рассказывал ей факты о ее жизни, все, что он знал и все, что могло помочь, пока их не прервал звонок в дверь.
— Чего ты хочешь? — устало спросил сын, когда неловкая тишина затянулась.
— Узнать… Как вы? — дрогнувшим голосом ответил Юрген, и парень пожал плечами.
— В порядке.
— Может что-то нужно или… — он не договорил, лишь смущенно переминался с ноги на ногу, не зная, что сказать.
— Нужно.
— Что именно? — с готовностью уточнил Юрген.
— Чтобы ты сюда больше не ходил. — Сын прямо смотрел отцу в глаза, не отрывая взгляда, и тот не выдержал, опустил голову. И когда Макс с болью на сердце закрыл дверь, ожидая очередного звонка, прислонившись лбом к старому дереву, он разочаровался. Потому что за дверью послышались шаги, а потом глухая тишина.
— Это был он? Мой муж? — почему-то шепотом спросила Рене, когда он вошел на кухню. Она его не помнила, и о нем он почти никогда ей не рассказывал, только если она хотела. Как в этот раз. Ведь она по-прежнему носила обручальное кольцо.
— Да, — коротко сказал он, и она не рискнула спросить, потому что вид у ее сына был в эту минуту очень злой.
Трудно описать словами что действительно испытывал Макс в то тяжелое для всех время. Боль, безысходность и отчаяние — да. Но с мрачным грузом на сердце он не раз находил силы признаться себе, что так же он испытывал и усталость. Иногда хотел, чтобы уж наступил конец. Пусть мать включит газ, и, может, он даже не уйдет, а ляжет на старую плитку на полу рядом с ней, возьмет ее за теплую худую ладошку. Вот так просто все закончится. С чувством стыда гнал паршивые мысли из головы, заставлял себя взять в руки. Старался не покидать мать, регулярно перекрывал газ у плиты и попрятал все таблетки и режущие предметы, на случай когда ему приходилось уходить в магазин. У них были кое-какие накопления, но денег катастрофически не хватало, и он с горечью понимал, что однажды ему придется идти к отцу с протянутой рукой.
В эти минуты слабости Макс всей душой ненавидел себя и весь мир за несправедливость, но однажды нашел спасение. Он нечаянно разбил стеклянный бокал, пока мыл посуду. Кровь шла из пальца и на мгновение он вспомнил случай со стеклом на полу, когда порезал локоть и ладони. Макс почти не помнил свои эмоции от увиденного предательства. Он помнил только как сильно в тот момент жгло и чесало рану.
Поэтому он взял осколок бокала и унес в свою комнату.
С этого момента он часто резал ладони, ступни, внутреннюю сторону бедер. Там где не было видно, даже если бы он был в белье. Вытесняя боль душевную он обрел почти зависимость от боли физической. Но жить стало в разы легче. По крайней мере ему так казалось.
Мать умерла неожиданно. Он просто вошел в ее комнату и сразу понял, что все изменилось. Безмолвная тишина пугала, в тягучем воздухе не было жизни. На полу около двери небрежно валялся ее медальон, видимо она швырнула им в дверь, чтобы позвать его на помощь. Но он даже не услышал, спал юношеским богатырским сном.
Позже Максу сказали что у нее остановилось сердце, что было это скорее всего во сне, но он знал, что это неправда, что он мог бы помочь. Рене не могла крикнуть, но в предсмертной агонии швырнула медальоном в дверь, чтобы он очнулся и пришел. Мрачное осознание этого факта повисло тяжелым грузом на шее. Ничего не изменилось с ее смертью. Жизнь не стала легче, а боль не уменьшилась. Облегчение не наступало.
В день ее похорон он насыпал по горсти осколков в свои ботинки, и только благодаря режущей боли в ногах кое-как пережил день на кладбище. Не плакал. Стоял, неестественно выпрямившись и уставившись в никуда. К нему подходили какие-то люди, может ее коллеги, приехали родственники из Австрии, по плечу хлопал отец. Все казалось ирреальным, немыслимым, будто было не с ним. Он купил ее любимые цветы — черные тюльпаны. Весь день лил холодный дождь, промочив черный траурный костюм насквозь, но Макс не замечал, сжимая в руке хрупкие стебли, ломая цветы в кулаке.
В тот день отец забрал его в их прежний дом. Обещал, что все наладится. А через пару недель из России приехала его новая семья.
Глава 23
Жизнь в «Медвежьей горе» потихоньку поворачивала в прежнее русло. Мы с Йорном заменяли друг друга как могли, но Макс теперь тоже постоянно помогал, был на связи. Чтобы не пугать постояльцев своим покалеченным видом он работал из комнаты, но по большей части все-таки отдыхал. Для него заказали кресло-каталку, я нашла сайт, где можно было арендовать на время. Макс садился в нее весьма неохотно, но выбора у него особого не было.
Свой билет я в итоге вернула обратно, твердо решив для себя, что этот сезон я должна отработать. Ведь меня просили родители, они положились на меня, и я просто не могу их подвести, как бы сильно на них не злилась. Да, вот такая я.
В отель вернулась Паула, и, скрипя зубами, мне пришлось заселить ее в свободный номер, хотя хотелось выставить ее вон. Но Макс позвонил на ресепшен из своего номера и заранее предупредил, что она появится. В эту минуту мне хотелось съязвить, сказать что-нибудь гадкое про него или его подружку, или хотя бы «забыть» принести ему обед, но я ничего такого не сделала. Разве не сама я говорила ему вернуть Паулу, чтобы она поухаживала за ним? Мне же легче, пусть она с ним возится, носит обеды и помогает добраться до душа.
Только вот ни черта не легче. И когда я протягивала ей ключ от номера, я всем своим нутром ощущала ее неприязнь и злобу. Блондинка же чувствовала мое отношение в ответ, и мы были похожи на двух гарпий, которые схлестнулись в молчаливом поединке, ощерились друг на друга. Мне даже стало стыдно за свое поведение, и, когда она ушла, гордо волоча свой громадный розовый чемодан, я решила быть чуточку терпимее.
Но как же трудно было сдерживать себя, когда эта стерва так и лезла на рожон. То при всех на завтраке опрокинет чашку с кофе на стол и визгливым голосом спрашивает тут же: