Даже Полтороцкий — и тот взял да и позволил себе слинять из зала заседаний на рыбалку; если не врет, конечно, с него тоже станется. Но я-то широко известен в узких, герметичных в мировом масштабе литературных кругах своей ответственностью и пунктуальностью, да-да, Андрей Маркович никогда не опаздывает, ни на минуту, он умеет ценить свое и чужое время.
Пока человек окружен себе подобными, опутан паутиной личных и социальных связей, своего времени у него нет. Делаем поправку: себе подобными — почти никогда, это редкая удача в пределах статистической погрешности, а как правило мы окружены разительно другими, существами иной и почти никогда не высшей цивилизации, и с ними еще надо отдельно устанавливать контакт, запараллеливаться, синхронизироваться, мимикрировать — зачем? А в результате от сокровища своего времени остается компромисс, кое-как действующая модель, масштаб и размер которой зависит от искусства прикладной дипломатии и нечеловеческих усилий, вложенных в изначально самоубийственный процесс.
По-другому, к сожалению, нельзя. Но в том-то и состоит парадокс постоянно наблюдаемой мною со стороны жизни, что все невозможное и запретное в какой-то момент вдруг становится — можно!.. и ты до глубины души изумлен кристальной, сверкающей прозрачностью и ширью, внезапно открывшимися отовсюду и навсегда.
Какой-то человек в живописных лохмотьях попался ему навстречу, слишком близко, чуть ли не до столкновения, отпрянув лишь в последний момент, и что-то в нем было очень странное, но Андрей, при всей своей зрительной цепкости, не успел заметить, что именно: одежда, походка, выражение глаз? …Так вот. Все становится можно, открывается ширь, падает горизонт, концентрируется свет и множатся тени — а что происходит тогда со временем?
Не такой уж простой на самом деле вопрос. С точки зрения теории хроноотносительности (так я это, кажется, не мудрствуя, назвал?), свое время можно замедлить вплоть до почти полной остановки — и тогда вовне будут проноситься недели и месяцы, пока ты блаженно зависнешь в своей личной временной, ударение на последний слог, капсуле (хронос — не лучший термин, но пускай будет, пока я не придумал, чем его заменить). А можно ускорить, пришпорить, запустить жизнь в стремительном темпе, оставляя внешний мир далеко позади, расплачиваясь юностью, в которой никогда не бывает недостатка, но выигрывая взамен полноту и яркость жизненных красок, творческую производительность, результат, успех. Между нами, я давно уже так умею. И все-таки это теория, глянцево стройная, словно фотомодель с обложки журнала: реальность, как всегда, гораздо более сложна и непредсказуема.
Отделиться от остальных, противопоставить свое время их, чужому, — не такой уж заковыристый фокус. Такое получится, я уверен, даже у Полтороцкого, даже у чудесной Арны с татуировкой на умненькой бритой голове. Самое интересное начинается тогда, когда твое время перестает зависеть от чьего бы то ни было вообще.
Независимость тем и отличается от зависимости, прямой и обратной, тем, что она амбивалентна, работает в обе стороны (почему в обе? — во всех бесчисленных направлениях) одновременно. Что создает совсем уж невообразимую фигуру речи и умолчания, когда ее предметом, полем и целью является время.
Он подмигнул странной девушке с огромными глазами из-под вуалетки на шляпке, девушке с тонкими лайковыми пальцами на изогнутой ручке зонтика, девушке, отбрасывающей, словно лепестки, полсотни прозрачных теней.
И у нас получается… Черт, я даже не знаю, что именно из этого получится.
Но мы увидим.
ІІІ
Я уже привыкла держать его за руку.
И ничего особенного. Сначала тепло и шершаво, и легкий дискомфорт тесноты в ладони, потом становится немного скользко, а в какой-то момент все это нивелируется, выравнивается температура тел, сухость и влажность, кожа врастает в кожу. Чем-то похоже на синхронизацию. Первый страх касания остается позади, а в следующий раз его, может быть, и вовсе не будет.
Но привыкнуть к одному хроносу на двоих совершенно невозможно.
Игар сказал: так надо. Необходимая полумера, подготовительный этап, перед тем как отказаться от хроноса вообще. Я с самого начала решила, что этого никогда не будет. Но Игар почему-то думает, будто он меня уговорил.