Арна сунула в окошко свой и Богдана раскрытые паспорта — мелькнули его позорная фотка с оттопыренными ушами и ее неузнаваемая, с нормальной девчоночьей прической до плеч, — и в следующий миг уже держала в руках две длинные толстенькие книжки, оказавшиеся самолетными билетами. Богдан взял свой и тщетно попробовал разобраться, хотя бы отыскать место назначения, куда они, собственно, летят.
Арна заметила его потуги и озвучила сама. Скучное название города проездом на пути к морю (Богдан помнил, ну да, все-таки помнил с того же трехлетнего возраста красивую башенку вокзала и его же невозможный запах, суррогат воздуха, непригодный для дыхания) прозвенело-прошелестело, словно стихи под музыку.
— Зачем? — изумленно спросил он.
— У тебя на сегодня другие планы? — очень вовремя поинтересовалась Арна. — Еще пофестивалить собирался?
— Н-нет.
— И я нет. Не люблю последний день, все уже с бодуна, устали смертельно и при этом топчутся, тянут время, пытаются отхватить от праздника жизни на излете. Ну его, проехали. Хочу на море.
— На море, — пробормотал Богдан.
— Надеюсь, там тепло, — сказала Арна. — Лучше бы в Турцию, но у нас некоторые без загранпаспорта. Как ты живешь вообще? Ладно, пошли на посадку.
— Уже?
Разумеется, все было уже, сразу, без перерывов и провисов, их с Арной время победно летело вперед, а другие люди, медленные, чего-то ожидающие, какие-то полустертые, безнадежно отставали, оставались позади и не имели значения. Самолет открыл овальную дверцу, похожую на вход в хоббичью нору, — черт, ну как я мог дожить до восемнадцати лет и ни разу не летать на самолете? — и улыбнулась стюардесса в синей пилотке, и за окном оказались все те же поля и лесополосы, расчерченные, оказывается, такими ровными-ровными квадратами, черепицей, шахматной доской, концептуальным орнаментом, подернутым голубоватой дымкой, классно, что сегодня на небе ни облачка… Арна снисходительно — чего я там не видела? — пустила Богдана к окну, и стекло иллюминатора холодило его расплющенный нос, наверняка жутко смешной с той стороны, откуда некому было смотреть и хихикать.
Стюардесса что-то говорила на нескольких языках, и Богдан подумал: самолеты ведь летают строго по времени, управляемые кучей диспетчеров — что там начнется, когда они заметят? И заметят ли?
Самый простой эксперимент: скорость-время-расстояние, расстояние известно и неизменно — а что будет с двумя остальными величинами, если одну из них мы разгоняем по собственному усмотрению? Черт возьми, я опять забыл засечь время, как собирался, на взлете. А может быть, оно так и работает: по-настоящему ускориться получается только тогда, когда забываешь о времени? Правильно, уже предлагают пристегнуться, наш самолет заходит на посадку, и Арна тоже, несмотря на все свои снисходительные понты, трогательно вытягивает шею, голую из-под курточки, стараясь выглянуть в иллюминатор.
— Дальше как? — спросил он, когда выпрыгнули из аэропортовского автобуса и отделились от толпы, потянувшейся за багажом.
Он смутно помнил про какие-то автобусы, троллейбусы — теперь, наверное, маршрутки? — сколько это может стоить?.. Почему-то получалось думать только о деньгах, которые вообще-то еще оставались, последняя лиловая пятидесятка и чуть-чуть мелочи.
— Автостопом, конечно, — сказала Арна. — Ты стопил когда-нибудь?
Богдан покачал головой, и она, конечно, заливисто рассмеялась:
— С ума сойти, как ты живешь?!
Он и сам не понимал.
И они очутились на трассе, где тоже дул ветер, но гораздо теплее, чем там, в далеком теперь родном городе, и концы Арниной косынки летели ей в лицо, и трепетал, как зеленое крыло, рукав ветровки на вскинутой руке. А потом уже сидели в кабине с чертиком на стекле, и Арна трепалась с немолодым дальнобойщиком, смысл их разговора от Богдана ускользал, скорее всего, там и не было никакого смысла, просто наполнение общего пространства легкими веселыми словами, что-то вроде озонирования воздуха. Участвовать в этом у Богдана не получалось, и он раскрыл книжку Марковича, полистал машинально, а потом незаметно вчитался — и тут они приехали. Дальнобойщик и Арна пожелали друг другу счастливого пути, и она спрыгнула с подножки первая, раньше, чем вылез Богдан.
— Красотища, скажи?
— Красотища, — сказал он.
На пологой вершине горы, похожей на мохнатого спящего зверя, лежала шапка облаков, тяжелых и сизых, а морда его была погружена в море, гладкое и серебряное, с сизоватыми разводами под цвет облаков. Оно стояло неподвижно почти идеальным полукругом бухты, с ее противоположного края поднимались из расплавленного серебра две скалы. Богдан помнил с детства совсем другое, синее море. Но тогда было лето, а не осень.