Из-за облака вынырнуло солнце, и море в один миг стало синим.
— Пошли, — сказала Арна. — Окунемся.
— Разве сейчас вода не холодная?
— Смеешься? Здесь купаются в ноябре!
Она уверенно зашагала по узкой асфальтовой дорожке, пунктирно обозначенной по краю темнозелеными деревьями, похожими на заточенные карандаши. И сразу же вывела Богдана к ограде, высокой и тоже остроконечной, у маленькой полуоткрытой калитки дежурил охранник в камуфляже, и Арна прошла мимо с широкой улыбкой, а потом он вдруг оказался, кричащий и размахивающий руками, далеко и безнадежно — для него — позади. Богдан хотел спросить, почему тут закрытая территория и что им теоретически за это будет, но передумал. Просто не хотелось ничего говорить. Здесь было тихо и хорошо.
Дорожка вела вниз, то виляя серпантином, то превращаясь в тропинку, то в кусочки лестницы по три-четыре щербатые ступеньки, шелестели и пахли сосны, просвечивало море между ветками зеленых и золотых кустов. Огромная шишка попалась под ноги, и Богдан с Арной попеременно футболили ее, перехватывая друг у друга, почти до самого моря.
Оно открылось внезапно: последняя лесенка, набережная, мощеная красной и белой плиткой, длинные зубцы волнорезов и отсеки серых галечных пляжей между ними. Совершенно пустынных в обе нескончаемые стороны, отчего казалось, что во всем мире больше нет никаких людей.
Солнце пригревало так, что стало по-настоящему жарко.
— Ты идешь? — крикнула снизу Арна.
Она уже стояла там, на гальке — а Богдан снова замедлился, протормозил, отстал; черт, ну когда я научусь держать ее темп?! Спрыгнул, спружинив на полусогнутых, выпрямился и увидел, что Арнины джинсы, ветровка, косынка и веревочная сумка разбросаны по гальке. А сама она, стоя у самого края воды в одной зеленой маечке, трогала море кончиком босой ноги. Море, такое неподвижное издали, у берега все-таки еле заметно шевелилось, то накатывая на ее тонкие щиколотки, то тихонько отплескивая назад.
— Вода теплая! Пошли купаться.
— У меня плавок нет, — сказал Богдан.
И прикусил язык, сообразив, что у Арны ведь тоже нет никакого купальника, и что сейчас она снимет свою маечку, сто процентов, снимет, раз она даже фотографировалась прямо так… Сглотнул, чувствуя, что краснеет.
— А плавать ты хоть умеешь?
Она засмеялась, нагнулась, показав узкие черные трусики, и брызнула в его сторону морем, и брызги, не долетев, упали на гальку — а хохочущая Арна, вовсе не думая догола раздеваться, прямо как была вбежала в море и нырнула, мелькнув над водой розовыми пятками.
Богдан наконец-то догадался бросить на камешки куртку, он давно уже нес ее на согнутой руке, снять джинсы и свитер. Сложил аккуратной стопкой, прижал сверху книгой. Увидел, как далеко в море появилась над поверхностью круглая, против света не разобрать, бритая или нет, голова.
Плавать он, конечно, умел. Все-таки ходил в бассейн четыре года.
А вода оказалась жутко холодная — до ледяного ожога, до перехвата дыхания. Богдан отчаянно заколотил руками и ногами, и пришло иррациональное тепло, и драйв во всем теле, и острое, невозможное счастье. И поймав этот кайф, пульс и нерв живого и вечного моря — правда, оно же было и будет всегда, а значит, сильнее чьего бы то ни было времени! — он поплыл спокойно и сильно, широко загребая и не совершая лишних движений. Лицо то погружалось в воду, и тогда он видел сквозь изумрудно-зеленую толщу темные камни на дне, то оказывалось над ее поверхностью, где ничего не получалось разглядеть в слепящем мельтешении солнца в каплях на ресницах. И не надо. Он просто плыл, наслаждался и не собирался скоро возвращаться.
Конечно, он опять подвис и отстал, выпал из стремительного потока ее, Арниного, времени — но не особенно жалел об этом.
Когда Богдан вышел на берег, чуть пошатываясь от блаженного жара и правильной слабости в коленях, Арны не было видно. Ни ее самой, ни вещей; Богдан в панике огляделся — горизонт с обеих сторон конкретно обрубали волнорезы — и вдруг услышал:
Если тебе показать чего,
Если не струсишь и не…
Подхватив с гальки свою одежду и в последний момент книгу Марковича, ринулся на голос.
На соседнем пляже сидели кружком дети, вернее, подростки лет тринадцати-четырнадцати, все в одинаковых зеленых курточках, очень похожих на Арнину, только немного другого оттенка. Все равно, она, сидящая по-турецки в общем кругу, почти не выделялась среди них. Разве что тем, что была центром, магнитной точкой притяжения всех взглядов, внимательных, внимающих, восхищенных.