— Сережа…
— Ну хоть что-то я могу тебе обещать?
— Нет.
— Почему? Ты мне настолько не веришь?
— Верю.
Потому что обещания — залог будущего времени. Будущее предполагает движение. А движение в нашем невероятном случае и в нашем безнадежном возрасте не может привести ни к чему хорошему. Пускай оно лучше стоит, наше время. Стоит неопределенно долго, ну вот, опять я угодила в словесные парадоксы, что-то тут глубоко не так, какая-то червоточина в основании и нарастающая по кругу погрешность; но ведь мы счастливы?..
— Лежи-лежи, я сам открою. Тут где-то халат был, не помнишь?
— В ванной, наверное.
— Догадливая женщина Веруська. Сейчас, сейчас! Уже, вот он я.
Где-то за горизонтом открылась дверь, что-то зашелестело и задвигалось, прогудел неразборчиво Сережин баритон, пискнул девичий голос: так странно, будто контакт с иной цивилизацией, с другим, внешним миром, живущим по своим, когда-то незыблемым физическим законам. Интересно, что у них там теперь: утро, вечер, ночь?.. То есть нет, совсем неинтересно. А если эта девочка, наверняка хорошенькая и юная, узнает Сережу, попросит у него автограф и вот так, постепенно, меленькими, ничего не значащими шажками, проникнет в наш отдельный мир, в наше, только наше время?!
Он вошел — один, прежний, в смешном, едва сошедшемся на груди махровом халате, толкая перед собой тележку с рубиновой бутылкой и сверкающим куполом, похожим на небольшую летающую тарелку:
— Вуаля!.. не знаю, как это будет по-японски.
— Ух ты! Красиво.
— Умеешь палочками есть?
— Не знаю…
— Не получится — зови на помощь.
Узкая плетеная посудина, похожая на корабль. И словно тюки с драгоценным грузом — разноцветные катушки из риса и красной рыбы, и чего-то зеленого разных оттенков, и кунжутных зерен, и полосатые спины креветок разбросаны тут и там, словно свернутые ковры, и розовые лепестки маринованного имбиря на квадратном блюдце… Никогда она даже не видела этих суши вживую, только на вывесках или в телерекламе, и еще как-то раз бросили флаер в почтовый ящик, но они с мамой так и не рискнули заказать, да и цены… Нет, правда, как это есть?
А Сережа, вооруженный двумя остроконечными палочками, будто экзотическим оружием, фехтовальными движениями выхватывал с подноса одну суши за другой и поглощал с молодым азартом, со зримым чувством здорового жадного насыщения. Подмигнул, пережевывая, подцепил громадную креветку на рисовом колобке и протянул Вере, словно в кузнечных щипцах; невольно отшатнулась, замотала головой и, поудобнее взявшись за палочки, попробовала сама. И получилось, только раскрошилось наполовину в чашечке с соевым соусом, утонувшие рисинки сплошь усеяли дно…
— …Конечно, она была очень красивая. Как ты… Вру, конечно, совсем другая, тут даже сравнить не получится толком, если б я и хотел. Вот ты еще под стол пешком ходила, но помнишь ведь, тогда прическа даже была такая модная — «Галя»?
— Так уж и под стол… «Галя с начесом»?
— Во-во! Все носили. И платья шили такого же фасона, и туфли доставали, как у нее в «Обещании», смотрела? Словом, идешь по улице, и постоянно тебе чудится твоя жена, буквально на каждом углу. По всей стране бабы из кожи вон лезли, чтоб стать похожими на мою Галку, а мужики — все до единого! — ее хотели. Никто бы не выдержал! А я ничего, терпел. Это сейчас наших звездей скрещивают, как кроликов, для пиара, а я ее правда очень любил. Мы, кстати, еще до «Комсомольца» поженились, меня тогда никто и не знал. Мальчишка сопливый, третьекурсник, село неасфальтированное, — а Галка съездила в Париж. И спуталась там на фестивале с одним, француз, о-ля-ля. Разумеется, с ней провели беседу, из гостиницы больше не выпускали, а затем и из страны. И со мной, Веруська, побеседовали тоже… бррр. До сих пор — как наждаком по стеклу. Слушай, а почему мы не пьем, кому вино вообще? Дай налью… В общем, разводиться нам запретили. Советские артисты, пример для молодежи. Если разобраться, тот же пиар, только ради идеологии, а не бабла. Жили в одной квартире еще десять лет, в разных, правда, комнатах — уж этого-то они проконтролировать не могли. А потом она все-таки уехала к нему, этому… Виноградник, божоле, замок на Луаре, тьфу.
— Через десять лет? Она его, наверное, любила.
— Все, все, хватит. Расскажи, кого ты любила, га?
— Нет. Не расскажу.
Потому что нечего рассказывать. И это самое страшное: понимать, что ничего не было, ничего вообще. Ты годами помнишь один взгляд, полуразговор, вежливую улыбку — и живешь в оглушительном залпе эмоций и слов, на пике неимоверной тонкости и жгучей остроты бытия, — и не сомневаешься, что это любовь, ведь только от любви могут рождаться такие стихи. Сотни и тысячи строк, водопад и кружево, паутинки и протуберанцы, целый огромный мир, наполненный им одним. И новая встреча — неужели прошло уже?.. да разве это имеет значение, — и он опять улыбается, а ты по-девчоночьи краснеешь и проваливаешься в бесконечную бездну, и волны немыслимого счастья плещутся высоко над головой…