Только эти слова перешли в разряд контрафактных — «всегда» и «давно».
*
Самым странным оказалось ошеломляющее отсутствие внутреннего хронометра. Бессмысленность вопроса о прошедшем времени не желала укладываться в сознание — а ответа не было, не было вообще.
Человеческая мозаика перетекала вокруг, словно в калейдоскопе, наслаивались отпечатки времен, зыбко подрагивали условно-вечные декорации, и понять хоть что-то было категорически невозможно. Угол зрения, точка опоры и отсчета — все это исчезло вместе со временем. Андрей будто очутился в безвоздушном пространстве, в невесомости, беспомощно двигая руками и ногами и бесцельно озираясь вокруг. Тотальная неопределенность, густая и текучая, словно коллоидная взвесь, давила на мозг, и глухо заныл затылок, и то и дело приходилось смаргивать, наводя резкость. В тупом болезненном тумане растворялись интерес и новизна; произошла ошибка, что-то гранично важное не было учтено, и надо бы аккуратнее формулировать желания с их тенденцией сбываться в буквальном виде. Вне времени — и что?
Для постижения чего-либо, для самого беспристрастного стороннего наблюдения все же необходимы какая-то включенность, сцепление, общая система координат — безвременье отменило ее одним щелчком, так обесточивают на подстанции целый жилой массив, не заботясь о том, что какой-то отдельно взятый человек в квартире на шестнадцатом этаже останется в темноте и не допишет начатую фразу. Кто любил порассуждать о вневременной сущности настоящей литературы? — вот и смотри, как оно выглядит на самом деле. Смотри, потому что больше ты, писатель, не способен (опускаем неверное слово «теперь») ни на что.
Оказывается, он оставил в номере на подзарядку рабочий нетбук, чего вообще-то старался не делать — Андрей привык везде иметь возможность поработать, если вдруг образуется удачное время, в противном случае испытывая легкий, но лишний дискомфорт. Вернуться за нетбуком, наверное, можно: отель стоит на том же месте, здания и предметы остались строго материальными, и электроника, по идее, должна действовать… Вот только для подзарядки необходимо, как мы помним, время. Ясности не хватало, гарантий не имелось, но попробовать, во всяком случае, он мог. Дело было в другом, несравненно более значимом.
Литература невозможна без времени. Против этого восстает сам основной ее инструмент — язык, прочно завязанный на глаголы и их временные формы. Глагол — это движение, без времени движения нет, а значит, нет и литературы как таковой. Я сам себя загнал в ловушку, в которой теряю главное свое оружие, саму свою суть, несущую ось. Что я могу? Продолжать озираться по сторонам, фиксировать статичные картинки, поначалу небезынтересные в их причудливости и странности, множить бесконечные наслоения описаний — зачем?
Прошлое — мертвая категория, и если я вижу эти вывески и этих людей, то лишь потому, что извне, со стороны видно вообще все. Но в этом больше нет никакого смысла.
Андрей продолжал идти, просто так, без направления и цели, хромая на каждом шагу и не замечая своей хромоты. Шагал, постукивая пиратским костылем, уже практически ненужным, но исполнявшим некую сигнальную функцию, во всяком случае, так хотелось и казалось, — на самом деле все-таки приходилось идти сквозь людей. Им было все равно, они, разумеется, его и не замечали, существуя каждый в своем времени, но абстрагироваться и спокойно двигаться напролом все равно не получалось: субъективная информация, передаваемая нервным импульсом от глаз к мозгу, перевешивала объективное знание. Особенно когда под ноги попался труп, мужчина в окровавленной шинели, с кричащим запрокинутым лицом. Трупов здесь тоже было много, и казалось, что они материальнее живых людей — намертво, как древние насекомые в янтаре, запечатленные в моменте, когда оборвалось их время.
Движение обрело самоценность, стало кристаллизованным вызовом, неповиновением, попыткой к бегству. Я должен как-то вырваться отсюда, опять неточное и неправильное слово, непростительное для писателя, при чем тут место?.. Но от безвременья наш язык не образует наречий. Найти мое время, вернуть, вжиться назад.
На перекрестке мерцала и трансформировалась на постаменте некая статуя, памятник стоял на этом месте от начала человеческих времен — меняясь при каждой смене идеологии и власти. Повозка, пролетка и несколько автомобилей составляли единого пульсирующего монстра о множестве колес и конских ног. Все они не двигались никуда и не мешали друг другу. В витрине вечного магазина на углу, наслаиваясь друг на друга, танцевали рождественские куколки, громоздилась бутафорская колбаса и зияло выбитое стекло.