Старик кивает — благодарно, с тенью улыбки.
— Давай, сынок, — говорит он.
Мальчик стреляет в воздух и швыряет наган в реку.
Старик начинает двигаться к нему — со страшным лицом.
Мальчик вырывает провода моторчика кресла. Хватает его сзади за спинку и быстро везет вперед.
Старик, сопя, пытается помешать ему, оттолкнуть, затормозить. Не удается.
Уже бегом они несутся под спуск.
А там внизу загородила путь уборочная машина.
Чтоб она отъехала — старик оглушительно, долго, свистит.
Вечер в Валгалле
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Что делать?.. (Зажигает свечу.) Что делать… (Садится, пишет.) Что делать. (Рвет написанное, хватается за голову, раскачивается.) Что делать!
ГЕРЦЕН (бьет в колокол). Бумм!
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Что ты звонишь? Что ты звонишь?
ГЕРЦЕН. Зову живых.
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Куда?
ГЕРЦЕН (растерянно). Ну… Вперед.
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. А где — перед?
ГЕРЦЕН. Ну… там. Вверху.
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Что — вверху? Что — вверху? Ты что думаешь — там все лучшее; такие воплощения гуманитарной мечты, типа солнца прогресса, да? Там, вверху — о-о-о-о!..
ГЕРЦЕН. Нигилист. Пессимист. Социалист. А ты что — туда уже лазил? (Принюхивается.) О господи боже мой, там что, вот так пахнет?..
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Ты вот что: унес ноги, свалил в Англию, захапал денег, так сиди уж тихо.
ГЕРЦЕН (жалуется). Декабристы разбудили.
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Снотворное пить надо, а не шампанское!
ГЕРЦЕН. Ну… все же — молодые штурманы будущей бури.
ЧЕРНЫШЕВСКИЙ. Штурманы. Иваны Сусанины. А по сусалам! Страшно? Страшно далеки они от народа!
ГЕРЦЕН. Кто виноват? Бумм! (Бьет в колокол, колокол падает.) Кто виноват? Бедная Россия, и повесить-то в ней толком не умеют.
МАТЬ (пьет чай. Разворачивает письмо). Володя. Брата Сашу повесили.
ЛЕНИН. Вот так люди просто сидят и пьют чай — а в это время рушится их счастье и складываются их судьбы. (Отодвигает стакан. Встает. Обнимает мать.) Хочется всех гладить по головке. А гладить нельзя. (Расхаживает, сопровождая слова шагами): Шаг вперед — два назад… Шаг вперед — два назад… И побольше расстреливать! Есть такая партия. (Устанавливает дорожный указатель.) Мы пойдем другим путем! (Уходит.)
АЛЕКСАНДР (входя и глядя ему вслед, качает головой). Хм… Откуда во мне эта странная симпатия к царю Ироду?..
МАТЬ. Саша, зачем ты пошел по этой дорожке…
АЛЕКСАНДР. Но этой? Ты на ту посмотри. Даже в сказках — все настоящие-то хлопоты от младшеньких братьев.
МАТЬ. Мужайся, Саша…
АЛЕКСАНДР. Мужаюсь, мама. (Хохочет, утирая слезы.) Вырожденцы… не того повесили!
МАТЬ. Мужайся, Саша.
АЛЕКСАНДР. Мужаюсь, мама.
КОМИССАР. А между прочим, если переодеться, хрен нас кто различит.
ПОРУЧИК. «Принц и нищий», что ли?
КОМИССАР. Но-но, «принц»! Мир хижинам, война дворцам!
ПОРУЧИК. Да. Мечта питекантропа — каждому по отдельной хижине, а дворцы пожечь, чтобы — не хрен. И все-таки зря…
КОМИССАР. Почему же зря?
ПОРУЧИК (закуривая папироску). Зря мы вас не всех перевешали. Веришь ли — уже веревок не хватало.
КОМИССАР (скручивая самокрутку). Да не то зря. А то зря, что мы вас расстреливали-расстреливали, и вот, ты понимаешь, все равно не всех расстреляли.
ПОРУЧИК. Нет в жизни счастья. Выпей за светлую жизнь, товарищ.
КОМИССАР. В смысле — за свет в конце тоннеля? Только бы не встречный паровоз. Выпей и ты за Россию, ваше благородие (чокаются фляжками).
ПОРУЧИК. Боже мой, боже мой…
КОМИССАР. Твою мать, вспомнишь — вздрогнешь…
ПОРУЧИК. А, уже можно расслабиться. Время идет — и все равно в этой стране всегда что-то не так…
КОМИССАР. Что-то? Что-то… Все, все тут всегда не так!.. Народ забитый, хозяйство отсталое, климат холодный, пространства огромные… и взгляды ведь — или кулацкие, или дурацкие! Аж маузер опускается и водка не берет.
ПОРУЧИК. Хм. Водка. Тут кокаин не помогает. Нюхнешь — все фигня, и не нюхнешь — все фигня.
КОМИССАР. Всё бы хрен с ним, одно обидно. В основе была мечта хорошая и мысль правильная.
ПОРУЧИК. Ara. A помойка получалась сама собой. Гадская жизнь хорошим намерениям не хотела соответствовать, точно?
АЛЕКСАНДР. Вовка, сука, ты что натворил?!