— Да? Напиши хороший сценарий. И посмотри, как от него в кино ничего не останется: режиссер гений, актеры гении, сценарист дурак, пшел вон, болван, не путайся под ногами.
— Да я бы им под холодную закуску левой ногой такое заворачивал за полгонорара — никакой постановкой не угробить, за счет голого сюжета и раскладки ситуаций фильм бы на ура держался. Народу простого кина охота, чтоб дух захватывало, и похохотать, и слезку вытереть.
— А-а! Так что ж ты тут сидишь? Давай, заворачивай.
— Да элементарно! Сейчас я тебе кинуху расскажу — финиш. Еще все будет перед глазами стоять, покажется потом, что ты это точно в кино видел!
— Ну-ну. Гомер из Конотопа. Представляю себе эту развесистую клюкву.
— Слушай внимательнее и тогда представляй. Сейчас.
Вот. Допустим, так.
Кадр первый.
Смоленый борт шхуны, нос режет морскую волну. Солнце, голубизна, чайки кричат, кружась над мачтами. У фальшборта — обросшие, обветренные моряки жадно вглядываются: родной берег!
Пыльная улица китобойного поселка на Восточном побережье Штатов: темные домики с садиками, собаки у заборов, баркасы и сети у причалов, дымок кузницы, крест церкви. Вниз, к берегу, несутся мальчишки с воплем:
— Шхуна пришла!
Девушка, красивая, юная, белокурая — щемящая сказка, а не девушка! — поворачивает лицо. Видит что-то вдали: бледнеет, вспыхивает, розовые детские губы приоткрываются…
— Слушай, ты когда-нибудь в Штатах был?
— Нет; а зачем? А ты?
— Зачем же ты берешься за то, что знаешь только по глупым фильмам и книжкам? Я бы сказал, что это вторично, если бы это не было третично и четвертично! Раскрашенный картон, а не жизнь.
— А наплевать — зато интересно. Зрителю нет дела до эстетических тонкостей — какая разница, что там вторично, а что нет, главное, чтоб здорово было. Итак, повторяю для дундуков:
…розовые детские губы приоткрываются. Приоткрываются, понял? Я сказал! Ага… приоткрываются, что-то беззвучно и счастливо шепча, слезинки тихо скатываются из сияющих глаз, грудь ее вздымается от прерывающегося взволнованного дыхания.
Во — именно это лучше пустить первым кадром.
А дальше:
Белый парус на грани синего неба и синей воды.
А дальше — борт шхуны и моряки.
А дальше — возбужденная и восторженная суета на берегу: толпа у причалов машет, вытягивает шеи, галдит. А шхуна близится к берегу.
Или нет — лучше так:
Первый кадр:
Прелестная девушка, несчастное лицо, отрицательное движение, прерывающийся голос:
— Нет… никогда. Он вернется. Он сказал, и он вернется…
Угрюмое и сильное лицо молодого мужчины, черные кудрявые волосы, резкие черты, мрачно горящие глаза:
— Два года прошло. Он не вернется! Его давно нет, нет! А я — я умру за тебя… Я люблю тебя. Я сделаю все, чтоб ты была счастлива…
— Нет!.. Я буду ждать его тысячу лет. Стариком. Калекой. Даже в могиле я буду ждать его! — Голос девушки дрожит, звенит от слез.
Вот тут она и замечает парус.
Итак: толпа на берегу: женщины и принаряженные, и растрепанные — только от корыта, старики с палками, шейные платки, кожаные куртки, морщины выдублены соленым ветром, кто-то смотрит в подзорную трубу, кто-то держит ребенка на руках.
Мужские замечания:
— В полном грузу.
— Верных три тысячи бочек ворвани.
— А грот-стеньга-то у них заменена! Здорово, видно, потрепало…
— Ты хоть знаешь, что такое грот-стеньга?
— Неважно. Знаю. А что?
— Нельзя же лепить такие дикие стертые штампы!
— Почему это нельзя? Можно. Ты не знаешь, что такое сила штампа! Это ж готовые образы, страсти, — только платок от слез выжимай! Я такое штампами наштампую — не оторвется ни один эстет: губки покривит, а проглотит, еще и поскребет его по сердечку!
— Да мне неинтересен этот какой-то детский наивняк!
— Гражданин, заткнитесь или выйдите из зала! Кино началось!
Так на чем я остановился? Да:
…Стукает о доски причала швартов, плещет волна, падают сходни.
Прелестная наша девушка и светловолосый, небольшой и крепкий юноша на носу шхуны неотрывно смотрят друг на друга.
Идут титры — на фоне счастливых встреч, объятий и слез на причале, отцы подбрасывают выросших без них детей. На встречу нашей влюбленной пары мрачно смотрит с краю толпы тот самый молодой мужчина: кожаный фартук, тяжелые руки — очевидно, он кузнец.
— Все вернулись! Все!
— Три тысячи двести бочек!