— Будь ты трижды проклят! — Полковник мучительно не решается и, наконец, тянет: — Джокер!! — Упивается восторгом.
— Ну, что же ты?
Парень выщелкивает патроны из барабана и вкладывает обратно один. Вращает барабан об рукав и поднимает кольт к виску. Лицо его спокойно и задумчиво. Золотые волосы невесты вьются перед ним, и море блестит за ними. Он тихо улыбается и спускает курок.
Щелчок бойка. Кладет кольт на стол.
— Прошу вас, полковник.
Полковник берет кольт, бледнеет, крутит барабан, подносит к виску, закрывает глаза, кадык его прыгает. Отшвыривает оружие.
— Забирай!
— Правильно. Солдату подобает умирать на поле брани, а не за карточным столом. — Берет кольт, щелкает бойком — гнездо пусто. Полковник в ярости и досаде бьет по столу. — Вы не подарите мне на память вон ту чудесную переметную суму тисненой кожи?
Полковник швыряет ему суму. Парень сгребает в нее деньги.
— А это вам, ответный подарок, на память. — Кладет на стол его долговую расписку. И уходит, позванивая шпорами. Полковник выпивает стакан и тупо сидит. Стучат за окном копыта и стихают.
Полковник в служебном кабинете трясет за грудки сержанта:
— Догнать! Немедленно! С одним отрядом еду я сам, а ты со взводом вот по этой дороге, — указывает на карте на стене.
Несется отряд во главе с полковником.
Неторопливой рысью скачет парень.
Несется отряд во главе с сержантом:
— Вон он!
Сержант:
— Ждать здесь. Я сделаю это один.
— Он хочет сам заработать двадцать тысяч, — бурчит солдат.
— Это будет трудная работа, — хмыкает другой, ну, тот часовой.
Сержант догоняет парня, поджидающего его:
— Тебе все равно не уйти!
— Тебе так жаль расстаться со мной, что решил висеть рядом?
— Где я возьму деньги — вернуть в кассу?..
— Возьми у полковника. Он получил вчера шестьдесят тысяч за скот, угнанный некими неуловимыми бандитами у мексиканцев.
— А-а-а! — сержант в злобной радости. — Ты не врешь? О’кей, тогда он в моих руках! Это стоит двадцати тысяч и офицерского чина — я сумею содрать с него и то, и другое! Теперь он не отвертится, поганый индюк!
— У тебя больше нет ко мне дела?
— Тебя ждет засада.
— Боюсь, что тогда тебе не видать ни денег, ни чина.
— Я скажу, где она. Но сначала скажи, у кого письмо.
— Говори первый. Я уезжаю отсюда, ты меня больше не интересуешь.
— Засада за перекрестком дорог, у спуска в каньон. Письмо!
Парень достает письмо из седельной сумы — сержант видит пачки денег.
— Держи!
Сержант берет письмо, не отводя взгляда от сумы:
— Так оно было у тебя?!
— Чем ты недоволен? Прощай, — парень поворачивается и едет неторопливым шагом.
Сержант медленно поднимает револьвер.
Парень шепчет: «Раз, два, три, четыре…»
Выстрел — одновременно парень молниеносно пригибается, соскальзывая вбок седла, и выстрелом выбивает револьвер у сержанта.
— Это дьявол, а не человек, — суеверно шепчет сержант.
— Слезай. Раздевайся.
— Не убивай меня, — сержант стаскивает брюки.
— Дарю тебе лычку за рану в бою, — выстрел, сержант хватается за оцарапанный зад. — Коня я пока прихвачу для смены, чтоб быстрее уйти и не причинять вам больше несчастий, сержант.
Взвод ждет — вдруг у капрала сигара падает изо рта: показывается сержант, в белье и кепи, хромая и держась за зад.
— Молча-ать! — орет сержант, хотя взвод остолбенело молчит.
Малиновый диск закатного солнца, дорога и одинокий силуэт всадника, устало движущийся нам навстречу.
Дорога спускается в китобойный поселок на морском берегу. Молодая женщина с ребенком за руку: это уже не та юная девушка, какая была в начале…
Наш парень едет навстречу, она смотрит вначале не узнавая, бледнеет и подносит руки ко рту.
— Здравствуй, — тихо говорит он.
— Ты…
— Я немного задержался в пути…
— Ты… — Еще не веря, она мотает головой.
На ее пальце обручальное кольцо. Парень молча показывает на него взглядом. Она опускает глаза и кивает…
— Он?..
— Он…
— Ты поступила правильно…
— Я столько ждала тебя… Так ждала!.. Я выплакала по тебе все слезы, никогда больше я не смогу заплакать. Я думала, что ты умер, иначе бы ты вернулся ко мне, потому что… потому что… мне было некуда деться!.. — она молит в отчаянии.
Он молча показывает глазами на мальчика.
Она кивает, шепчет:
— Он был согласен простить все… — Прижимает к себе сына. — Теперь уже ничего нельзя поправить…