Но потом пришел парень какой-то назавтра, с лошадью и телегой, меня положили на телегу… и привезли нас в партизанский лагерь. Там Яша рассказал все, что с нами было. А мне срочная помощь нужна, я уже, в общем, одной ногой там, на том свете.
И что ж вы думаете. У партизан в деревне неподалеку была знакомая врачиха, она им помогала. А здесь-то операцию делать надо, а меня в деревню как приволочь? Полицаи в деревне! Вот ночью партизаны пришли к врачихе, и она сама вызвалась, обо всем они договорились. Партизаны симулировали налет на деревню, как будто силой захватили врачиху и увезли к себе в лагерь. А инструменты и лекарства та взяла с собой, естественно.
И вот прямо в лагере, на пне, застеленном куском парашютного шелка, инструменты в котелке прокипятили, она сделала мне операцию. Вскрыла нагноение, все вычистила, продезинфицировала, зашила рану. Гноя вышло много. И мне сразу стало легче, видеть стал немного уже на следующий день.
И зубы она мне осколки корешков повытаскивала, и на язык рассеченный несколько швов наложила, и уже вскоре мог кашу кушать, стал поправляться.
И партизаны говорили же ей: нельзя в деревню возвращаться, полицаи все равно подозревают! Оставайся в лагере, с нами, нечего тебе в деревне больше делать. Она ни в какую — у нее там дети остались. Они ей предложили детей тоже выкрасть, увезти, и будут они тут всей семьей. А она: нет, ни в какую. Огород там, хозяйство, все знают ее, везите обратно.
А потом оказалось, после войны уже я узнал, что вернулась она — и расстреляли ее полицаи вместе с детьми, прямо на их же огороде.
Это я узнал уже потом. А сейчас в лагере стал собираться транспорт — идти через линию фронта. Трое девочек там было из армейской разведки, после глубокого рейда, и человек десять тяжелораненых. И мы с Яшей.
Раненых привязали на волокуши, и пошли, значит. Вел проводником старик один, который эти места всю жизнь знал. И прошли мы фронт через так называемые Сурожские ворота — там болота непролазные, и по ним линии фронта не проходило.
Ну, и перешли нормально, прибыли в свое расположение. Тут, значит, партизаны пошли в госпиталь, на них были соответствующие документы. Девочки из разведки — в особый отдел и дальше по своей линии. А нас с Яшей прихватил прямиком СМЕРШ:
— Кто такие? Откуда? Какие задание?!
Мы им все рассказываем: как и куда летели, как сбили нас, как выбирались, — нет, ни в какую слушать не хотят. Крики, оскорбления, бьют, грозят расстрелом. И ничего же слушать не желают!
Яша уж говорит: лучше бы, говорит, нас немцы тогда перестреляли.
Глава седьмая
Мы говорим:
— Ребята, да пошлите вы запрос! Вот номер полка, полевая почта такая-то, дислокация такого-то числа, когда мы улетали, была там-то, фамилии командира, начальника штаба, задание было такое-то! Командир второй эскадрильи Богданов и воздушный стрелок-радист Яков Туликов! Чего же проще — вот все данные, убедитесь сами.
Ни в какую. Бьют они нас и слушать не хотят. Сознавайся, сволочь фашистская, кто тебя и зачем заслал! И хоть ты тресни.
Плохо дело. Расстрелом грозят. А это ведь — очень запросто. Расстреляли двух диверсантов — и дело с концом. Кто нас искать станет. В полку наверняка давно списали.
Кинули в подвал. Лежим в грязи. У меня опять рана моя нагноилась.
И пальцы они мне ломать стали. Каблуками. Боль большая. Иногда думаешь, что если они с нами так подольше — тут во всем, знаете, признаться можно.
Но все же не расстреляли. Кинули в грузовик и отправили в корпусной СМЕРШ. Мол, там с вами не так поговорят.
Лежим в кузове, трясемся, стонем иногда невольно. Руки связаны. У Яши ребра поломаны, зубы выбиты.
А конвоир в кузове — молодой такой парнишка, светлоглазый. Лицо чистое, хорошее.
Я говорю ему:
— Братишка. Как солдат солдата, прошу тебя. Ошибка вышла, клянусь. Позвони ты в Москву. Хоть телефонограмму отправь, хоть радио, хоть как. Лично генералу Голованову, он при Ставке, командующий Авиацией дальнего действия. Скажи — Богданов, старший лейтенант Богданов, я из его дивизии был, мы войну начинали вместе, он меня хорошо знает. Лично знает, он друг мой. Нас всего несколько человек осталось, кто войну в дивизии ДБА начинал. Сделай, прошу… не бери ты греха на душу.
А конвоир наш:
— Р-разговорчики!
Ну что. Стали нас пытать в СМЕРШЕ корпуса. Мы им говорим — они гнут свое. Сказка про белого бычка. Прямо сказать — били смертным боем. Жрать не давали. Пить не давали. На оправку не водили, ходили под себя, простите за подробность.