— Дяденька, дяденька, скажите мне: эта дорога на Ленинград?
Он свернул на нашу сторону, глянул на меня и сразу на этого.
— Скажи ей, неверующей…
— Скажу, — ответил дядька и спрашивает: — Она кто вам?
— Племяша, племяша родная, — отвечает попутчик. — На ленинградскую дорогу вывожу.
— Нет, дяденька, я не племяша. Я эвакуированная, в Ленинград иду. А он чужой. На улице встретился.
— Пройдёмте в милицию, — говорит дядька, показывает что-то и представляется: — Уполномоченный опергруппы.
— Ой, дяденька, я вам правду сказала, — заплакала я. — Не забирайте меня. Крест господний, я домой иду.
— Я тебя не забираю, — ответил он, а сам за тем следит и руку в карман опускает. — Идите, гражданин, вперёд.
— Да ты что, начальник, — завопил он. — Я живу тут. Меня каждый пёс знает. Какое ты имеешь право на улице задерживать честного человека?
— Я не задерживаю — приглашаю. Через пять минут вы будете отпущены. Разговор закончен, вперёд!
В милиции опрос с меня сняли. Я всё до словечка рассказала. Потом его привели и спрашивать стали. Он всё меня племяшкой называет, а потом и говорит:
— У меня привычка такая — всех маленьких племяшками звать. — Он заплакал и сказал: — Потому я такой нежный с ними, что у меня в блокаде племяши погибли.
Ему посочувствовали и увели, а меня на главную улицу проводили и за город на шоссейную дорогу вывели.
А ещё цыгане меня в табор свой зазывали. На четырёх подводах они ехали. Обогнали меня, а потом остановились и ждут. Назад вернуться — далеко, впереди деревни не видать тоже. Цыганки — ко мне и залопотали:
— Красавица, долго шла и далеко идёшь. Угости молочком, а мы тебя подвезём.
— Нету молока, — говорю им. — Я за деревней доила.
— Не лукавь, красавица. Коровка всегда молочко носит.
Вижу, бабка-цыганка идёт с ведром. А эти верёвку у меня отнимают.
— Садись в телегу, красавица. Ночевать с нами будешь. Мы люди добрые.
Слышу, ведро громануло и старуха кувыркается и орёт. Впереди какие были — махнула на них рогами Бурёнка. Отскочили они от меня, закричали. Два старых цыгана бегут. Я повернула назад. Хоть куда-то бежать надо. Они — за мной. Бурёнка тянется, не разогнать её. Вижу, цыгане остановились. А навстречу мне подводы едут, целый обоз. Вижу, военные на возах. От радости и сил лишилась. А цыгане — на телеги и к лесу погнали свои подводы. Кинулась я к первому, выпалила ему всё. Он винтовку схватил да стрельнул вверх сколько-то раз. Привязал Бурёнку за телегу, посадил меня на мешки — поехали. В самый Ленинград они зерно везли. Я с ними до города и доехала.
Ну, а от Ленинграда к нам много народу тянулось. И военные часто сновали по нашей дороге. Полтораста километров прошла без приключений, домой целёхонька явилась. Мать меня уже знамо как встретила. Стали мы жить с Бурёнкой в счастье да радости. Земля наша не пахалась, не сеялась. Травы много выросло. Мать хоть и не чаяла дождаться меня, а сенца накосила. А тут мы все взялись миром сено таскать — много наготовили. На молоко потом и хлебушек выменивали, и картошку, а грибов с ягодой сами насобирали. Зиму перезимовали, а весной свой огород подняли, выжили все.
А главное тут — коровка. Не привела бы я её — не знаю, как бы мать прокормила нас. И многим деревенским мы помогали. У всех были маленькие ребята, а коровы три осталось на тридцать дворов.
Поездка в Москву с живой коровой
Быль
Бывают же незадачливые коровы! На моей памяти у нас не было такой ни раньше, ни после неё. Оказалась она у нас по одному случаю. Когда она была телёнком, наша корова, её мать, вдруг стала бодать овец: замахнётся острым рогом на овцу — бок и располосует. За лето не одну овцу ранила. Не любят таких коров в деревнях, какими бы они породистыми да молочными ни были. Поначалу таким колодку на рога насаживают, а потом выберут базарный день да сведут на базар и продадут. Не каждый может терпеть долго корову с деревянным брусом на рогах. Случится такое, злые языки и на смех поднимают, и в малейшей ссоре без упрёка не оставят, а то и наговорить могут, что ушибы причиняет корова колодой овцам. И пришлось нам расстаться с нашей кормилицей, отвести на базар, а дочку её оставить ей на смену.
Потужила мать, что канитель лишняя вышла. Раньше времени корову менять пришлось. И молочная была, и молодая. От новой-то не известно чего дождёшься. Но всё же принесла и она нам телёночка, бычка, маленького, красивенького. Мать моя обрадовалась, потому что примета такая есть: если корова первым бычка принесёт, то молоком зальёт, а придёт с тёлочкой — молоком не накормит. Примета хорошая, но, видно, не на каждую корову она приходится да не пришлась и на нашу. Пойдёт мать утром с подойником — вернётся с кружкой молока, что телёнку мало, начнёт вздыхать да богу молиться, а на второй день снова без прибавки. К деду-колдуну сходила, но не выколдовал и он лишнего молока.