— Бабушка, а мужикам можно коров доить? — спросил Федя.
— Бывало, доили, — ответила бабушка. — Тоже по несчастью какому. Не принято у нас мужикам за это дело браться.
Нюра отозвала к порогу брата, пошептала ему:
— Федь, а Федь, ты не говори бабушке — я буду доить Лыску. Ладно?
— Ты маленькая. Она тебе не даст молока, — ответил тоже шёпотом Федя.
— А вот посмотришь — даст, — стояла на своём Нюра. — Я видала, как бабушка доила.
— Ладно, попробуешь, — закончил разговор Федя и занялся делами.
Вечером Федя не пошёл звать на помощь кого-нибудь из соседских женщин. Он налил в ведро тёплой воды, взял чистую тряпицу, чтобы после мытья обтереть вымя, вышел вместе с Нюрой в хлев. Корова ела сено. Федя дал ей мягкого, зелёного сена, чтобы она была добрее, подпустила бы к себе и отдала молоко маленькой доярке.
— На подойник, подмывай вымя, а я буду гладить Лыску, — сказал Федя сестрёнке.
Нюра нерешительно взяла подойник, со страхом стала подходить к корове. Лыска подняла голову, глянула на новую доярку и махнула по ней хвостом.
— Ой, она стегается, — сказала Нюра и отступила от коровы.
— Не бойся. Это она сперва так, — сказал Федя, поглаживая Лыске шею. — Она не привыкла к тебе или не узнала.
— Нет, Федь, боюсь. Она вон поднимает ногу, ударить хочет.
— Эх, бояка ты, — сказал Федя, выхватил у сестрёнки подойник и присел у коровьего вымени.
Наверное, Федя не осмелился бы подойти к корове, если бы не вызвалась на это сестра. Он считал, что заниматься этим делом мужчине стыдно, а теперь забыл о стыде, обмыл водой соски, вымя, обтёр тряпицей, вылил воду и принялся за дойку.
Он не ожидал, что польётся в подойник молоко, зазвенят струйки по ведёрному дну, что так скоро забелеет молочная пена.
Федя оглянулся. Сестрёнка стояла с раскрытым ртом, окаменевшая от изумления. Лыска переступила задними ногами, словно требовала освободить её до конца от накопившегося в вымени молока. Федя не перестал бы доить её, но ему свело судорогой пальцы. Он потряс кистями — и опять забулькало в подойнике молоко.
Когда Федя поднял подойник, то чуть ли не упал. У него от долгого сидения на корточках затекли коленки. Он отставил подойник, вернулся к корове, поласкал её.
Федя удивился, что сестры не было рядом с ним, ушла. Он почувствовал, что весь мокрый стал от пота, а тело обессилело и дрожит.
В сенцах он столкнулся с Нюрой. Она вывалилась из избы.
— Ой! Подоил! — воскликнула она. — И не пролил? Не стукнула она тебя?
— Не стукнула и не пролил, — ответил Федя и внёс молоко в избу.
Бабушка уже знала, что Федя подоил корову. От радости она поднялась, даже причесалась, собираясь слезать с печки.
— Родименький, желанненький мой, — причитала она, — и как же ты сумел-то? Сказали бы, я пошла бы сама, ничего мне не сделалось бы. Разленилась я, как на печку поднялась…
Федя был смущён, злился, что сестрёнка наболтала бабушке о дойке коровы, расстроила её. Сама шептала молчать об этом, а тут же и раззвонила. Он погрозил Нюре кулаком и подошёл к печке.
— Бабушка, ты лежи, не слезай. Я всё сделаю.
— И то всё делаешь на всех нас, а мы бока греем, кирпичи на печи протираем, — ответила бабушка. — Стыд нам за это. Надо не лежать, а хоть чуток да помогать тебе, родименький наш.
Бабушка слезла с печи, подошла к лавке, нащупала подойник и взвесила его на руке.
— Охохошеньки, да она тебе всё до капли отдала. А ручонки-то, поди, устали?
— Не, бабушка, — ответил Федя, скрывая правду. — Чуть-чуть пальцы покололо. Привыкнут. Это с первого раза.
Бабушка ужинала за столом. Молока съела больше, чем в другое время, хвалила вкус, как будто оно было от другой коровы. Но при этом не обошлось и без слёз. Опять, хотя и от радости, что Федя научился доить корову, поплакала. Бабушка сожалела, что мать не может порадоваться его новым делам.
Федя нахмурился, замолк. Он не любил, когда бабушка вспоминала о матери при них и плакала. От этого становилось всем грустно и одиноко сразу. Он сам всё время думал о матери и часто плакал о ней, но тайком от всех, не вслух.
После ужина Федя оделся и вышел на улицу, чтобы бабушка успокоилась без него. Зимний вечер был тихий и светлый. На небе загорались звёзды, а на деревню, как казалось Феде, накатывалась от горизонта круглая луна. В той стороне, где поднималась луна, было светло на поле. Это поле было с уклоном к деревне, казалось крутой горой. Феде захотелось покататься с той горы, но он знал, что она не так крута, какой кажется при лунном свете. Да идти одному туда было страшно. Ребята пробовали там кататься на лыжах-самоделках, но скоро ушли на крутую гору к лесу.