Но теперь мало кого из обидчиков мог встретить на улице Фёдор Михайлович: все разъехались, разбежались кто куда и только приезжают на лето, рыбачат, собирают грибы, ягоды, делают запасы и увозят в город. Встречаться ему с ними некогда, у него своя трудная работа — доение коров на колхозной ферме.
Федор Михайлович был не только дояром. Работал он на многих работах: трактором управлял — на специальных курсах не учился, некогда было, а перенял всю науку от старых трактористов, с которыми работал прицепщиком; комбайн надо было запустить на поле — запускал; работал в кузнице, плотничал, стены умел класть из кирпичами камня — словом, был, как в поговорке, «и в поле жнец, и на дуде игрец». Настоящий хозяин.
У людей Фёдор Михайлович был в почёте. В любом деле он мог каждому помочь, а молодого да неопытного в работе мог наставить на путь истинный. Люди не забывали о его безотказности и всегда на годовом колхозном собрании выбирали его то в члены правления, то в ревизионную комиссию. Был он и комсомольским секретарём, потом секретарём партийным. Стали его выбирать и народным депутатом, не раз уговаривали руководить каким-нибудь отсталым колхозом, но из своей деревни Фёдор Михайлович ни за какое золото уезжать не соглашался, а когда ему говорили занять должность председателя в колхозе — у него находились отговорки. Руководить хозяйством, доказывал он, нужно быть с талантом для этого, быть грамотным. И ещё он доказывал, что работящий человек при любом деле нужен.
В колхозе собирались разводить коровье стадо. Начинали ставить большую молочную ферму. Новые коровники оборудовали различными механизмами и устройствами, чтобы меньше людей занималось в животноводстве и не было бы тяжёлого ручного труда. В правлении говорили: «Городские железа разного навезли столько, что разобраться в нём ни у кого деревенских ума не хватит». Но нашёлся ум у одного человека — им оказался Фёдор Михайлович. Он второй год учился в сельскохозяйственном институте, умел разбираться в чертежах и знал все новые марки механизмов для животноводческих ферм.
Когда всё механизировалось, Фёдор Михайлович обучил доярок работать на доильной установке. Через несколько дней он должен был переходить на другую работу, но вдруг заметил, что одна доярка не чисто работает: не обмывает у коров вымя, кое-как ополаскивает баки, присоски и другие доильные принадлежности и не стирает полотенца, халат.
Фёдор Михайлович не смог не сказать ей об этом, и, как водится у дурных людей, она вместо благодарности в ответ обрушила такую ругань, что, будь на месте доярки мужчина, он взял бы его за шиворот и ткнул бы разок-другой в грязь, дал бы возможность отведать, съедобно ли это. Сдерживая гнев, он терпеливо выслушал все слова неряшливой доярки, в которых были упрёки, что поставил бы он на её место свою жену да учил бы её, как доить надо, что чужих учить нечего, что командовать всякий любит, а своих рук не замарает. Было сказано и ещё многое, что больно задело его за душу. Работала бы его жена дояркой, если бы не была больна.
Вечером Фёдор Михайлович разговаривав с зоотехником и председателем: сказал, что он оставляет все другие дела и идёт доить коров. Мужчины посмеялись над его решением, уговаривали забыть про обиду сварливой бабёнки, соглашались, что такой поступок будет хорошим уроком пустобрёхам и примером молодёжи, но пока острой нужды в доярах нет, можно повременить с переходом.
— Тогда перееду в другой колхоз, — заявил Фёдор Михайлович, — дояром.
Председатель знал: этот человек — хозяин своего слова, как скажет, так и поставит на своём, — и поспешил дать согласие на перевод мастера Князева на новую работу. Не терять же нужного колхозу человека.
Утром Фёдор Михайлович со спокойной душой явился на дойку в белом халате, пришёл раньше других, но не затем, чтобы раньше справиться с делом, а приучить к себе бурёнок, показаться сперва им, как бы представиться. С собой он принёс столько ломтей хлеба, сколько было в его стойле коров, и оделил всех. Каждую ласково потрепал по шее, погладил за ушами, сказал приветливое слово. Когда пришли все доярки, загудела доильная установка, Фёдор Михайлович принялся за работу.
Но в первые недели ему пришлось много потрудиться. Половина доставшихся на его долю коров были испорчены неряшливой дояркой, и из-за неё он немало познал хлопот. Некоторые коровы не отдавали машине молоко, как иные не отдают другим дояркам, — видно, их перепугали с первого дня доения, — у других были маститы (затвердения вымени) и раненые соски. Он не погнался за надоями, принялся лечить коров: делал массажи, смазывал раны заживляющими мазями, прикармливал дополнительно больных. И только на второй неделе работы он надоил молока вровень с передовыми доярками, а вскоре и обогнал их, стал справляться раньше всех с дойкой и время от времени прибавлял в своё стойло по одной-две коровы, стал работать за двоих.