— Скажи, Илюш, что у тебя случилось? Ты из-за двоек вчера расстроился?
— Нашла ещё из-за чего! Подумаешь, две двойки, — ответил Илья.
— А не мне это надо знать, — сказала Катька. — Сам знаешь, кому интересно. Анечке твоей. Ладно, потом поговорим. Старый твой дружок идёт.
— Замшевый, — добавил Илья и подтолкнул Катьку в дверь.
— Лапша, задержись, — повторил Борисок.
— Некогда, Замшевый, — ответил Илья.
— Ну и пижон ты…
— Жуй свои подошвы, — проговорил Илья, захлопнув перед носом Бориска дверь.
Он готов был дать ему оплеуху, но побаивался его боксёрских приёмов, а подговаривать ребят отлупить зазнайку не хотел. Будут неприятности директору, как уже было раз. А было так.
Борисок однажды принёс в школу жевательной резинки, оделил ребят — и на уроке литературы началось жевание. Это было в пятом классе, весной. Галина Васильевна объясняла урок и вдруг увидела, что все перед ней жуют. Она говорит, а они жуют, жуют, молча глядя на неё бессмысленными глазами. Ничего в рот не кладут, а жуют, словно коровы жвачку.
— Ребята, вы чем заняты? — спросила Галина Васильевна.
— Жуём.
— Жвачку.
— Заграничная, — посыпались ответы.
— Хотите, Галина Васильевна, я и вас угощу? — спросил Борисок.
— Сейчас же идите и выплюньте эту гадость, — сказала Галина Васильевна. — На моём уроке чтобы этого не было. Вам в ум ничего не идёт.
— Ещё как идёт, — заверил Борисок.
Девчонки стали выходить из-за парт, выплёвывали в мусорную корзину резинку.
— Борис, тебя не касается? — напомнила Галина Васильевна. — Ребята, я жду.
Борисок в ответ выдул изо рта отвратительный розовый пузырь, похожий на безобразно распухший язык. В классе поднялся смех. Ребята, кто ещё не расстался с резинкой, занялись тоже выдуванием пузырей, не обращая внимания на слова учительницы.
Урок был сорван. На шум в класс пришёл директор и начал разбираться с ребятами. Галина Васильевна, обиженная, ушла из класса.
Николай Сергеевич молча смотрел на ребят. Все, кроме Бориска, прятали резинку: выплёвывали под рубахи, совали в карманы, в пеналы и учебники, прилепляли к партам. Борисок смотрел директору в глаза и жевал.
Николай Сергеевич молча стал ходить по классу, о чём-то думал, вдруг остановился и сказал рыжей Катьке сходить в учительскую за Галиной Васильевной.
Ребята встали и извинились перед Галиной Васильевной. Не встал и не извинился лишь Борисок.
— Садитесь, ребята, — сказал Николай Сергеевич. — Надо помнить, где чем можно заниматься. А ты, Борис, встань. Нам надо с тобой побеседовать отдельно.
Николай Сергеевич увёл Бориска в свой кабинет на беседу.
А через два дня в школу приехал из роно инспектор разбирать дело по жалобе матери Бориска, Веры Семёновны, о плохом обращении с её сыном в школе. Мальчик сделал добро для друзей, а его за это выгнали с урока и несправедливо обвинили в нарушении дисциплины.
Борисок в тот день ходил героем.
Илье не терпелось рассказать ребятам, что Аньки Князевой отец организует кружок дояров, но боялся, что об этом узнает Борисок, не даст насмешками проходу, отобьёт у ребят охоту заниматься в кружке и Фёдор Михайлович перестанет впредь доверять тайны. Но на первом же уроке Илья получил по немецкому двойку и обо всём забыл. Двойку по немецкому! На прошлом уроке он не слушал объяснение — из головы не выходило намерение отца продать корову. Дома не открывал учебник.
Бывало так: когда Илья Лапшин назубок знал уроки, его по неделе и дольше не вызывали к доске. Теперь же все учителя словно сговорились: первым отвечать Лапшину. В журнал вкатились, словно на новеньких великах, ещё две двойки, а когда на четвёртом уроке он с места отказался от ответа, его «потащили» к директору.
У Николая Сергеевича была особая привычка разговаривать с учениками. Он сажал провинившегося на своё директорское место, за стол, ходил по кабинету и вёл разговор. Илья тоже занял директорское кресло. Он отказывался садиться, но Николай Сергеевич вежливо за плечо подвёл его и заставил сесть.
— Ты, Лапшин, главное, не стесняйся, — сказал он. — Я с отвращением вспоминаю, когда мне приходилось стоя, как кол в классном журнале, торчать провинившимся перед старшим. Тем более сидя, как ты знаешь, я никогда не разговариваю с людьми, с достойными, разумеется.
— Я не стесняюсь, Николай Сергеевич, — ответил Илюшка, выползая из глубины кресла на самый краешек.
Николай Сергеевич остановился перед окном и засмотрелся на улицу. Илюшке захотелось тоже посмотреть, что там интересного. Но сейчас не встанешь, хотя и сидишь, как большой, за директорским столом, не подойдёшь к окну полюбоваться улицей.