— И найди мне уже, Мерлина ради, те карты!.. — велел седовласый низенький волшебник в лимонно-желтой мантии, выходя из кабинета.
— Август! — прогрохотал внутри раздраженный голос.
— Я уже больше ста лет Август, — припечатал волшебник. — Иппи, я последний раз предупреждаю. Если сам не можешь бланки заполнять, так хоть поручи кому-нибудь. А документы то в камин, то в мусорное ведро совать не смей!
Маленький волшебник развернулся и удалился, оставив дверь приоткрытой. Из кабинета донеслось какое-то шевеление, грохот и невнятная ругань, а потом на пороге воздвигся высоченный волшебник без форменной лимонной мантии. Несколько секунд он смотрел в спину уходящему начальству, потом с усилием провел широченной ладонью по затылку, ероша ежик светлых волос с проседью, и усмехнулся.
— Гиппократ, сделай хоть раз, как он хочет, — не столько увидев, сколько почувствовав эту ухмылку, ответил ему кто-то из кабинета. — Август ведь не отцепится!
— А лечить он за меня будет? — уточнил волшебник, обернувшись к собеседнику.
Оба говоривших отлично знали, что Дервент побушует, но не выгонит из клиники лучшего специалиста. Как знали и то, что Гиппократ продолжит лечить посетителей всеми доступными ему методами и средствами, игнорируя правила и запреты.
— Где носит мою ассистентку, Мерлин дай мне сил? — пробасил Сметвик, глянув по сторонам.
— Мари наверх убежала, — сообщил второй волшебник. — Ты ж ее гонял всю ночь. Ни разу присесть не дал. Вот девочка и отлучилась в буфет, раз уж выдалась тихая минутка.
Сметвик хмыкнул и вернулся в кабинет, не заметив, что маленькое колечко скакнуло внутрь вслед за ним. Само помещение, некогда бывшее самой обычной палатой, представляло собой все непрошибаемое скупердяйство местного начальства. Главные целители сменяли друг друга, но политики придерживались одной. А потому кабинет одного из самых выдающихся целителей магической Британии, негласного главного лечащего целителя клиники Св. Мунго, походил на большой аквариум или маленький бассейн: полдюжины высоких окон, сквозь которые в любое время года в комнату втекало серое лондонское небо; старые стеклянные светильники под самым потолком, которые не столько разгоняли мутный полумрак кабинета, сколько еще больше сгущали его по углам; бледно-голубая потрескавшаяся от старости кафельная плитка на полу и стенах, массивная мебель, которая вот уже лет сорок грозила развалиться, но держалась на честном слове и едва действующем Репаро. Между столом и шкафами протискиваться приходилось боком, всякий раз задевая стопки с колдомедицинскими справочниками, книгами, журналами, отдельными статьями. Эти стопки занимали не только шкафы, но и росли холмами, горами и отдельными пиками на столах, подоконниках, стульях и даже на полу. Передвигать все это богатство Сметвик строго-настрого запрещал, прекрасно ориентируясь в своей впечатляющей коллекции, но каждый новый практикант делал попытки выселить хотя бы часть этой хаотичной библиотеки в подсобку. Попытки Гиппократ пресекал, сильно не ругал, но после подобного самоуправства довольно быстро от очередного навязанного помощника избавлялся, снабжая молодое деятельное дарование рекомендациями. И практиканта отправляли на новое рабочее место, а Сметвика мягко журили, хотя порой начальство и пыталось повоздействовать на целителя. Но Гиппократ был лучшим целителем клиники, а потому ему прощалось почти все. И только свободолюбие и отрицание любых авторитетов не позволяло Сметвику собрать достаточное количество голосов попечителей Мунго, чтобы стать новым главным целителем после Августа Дервента.
Обычно главному целителю не удавалось поймать Сметвика в его кабинете. Даже если Гиппократ дневал и ночевал в Мунго, то проводил свое рабочее время где-то между первым и пятым этажами. Осыпая ругательствами Министерство Магии с их новыми законами и академию целителей с их практикой принимать всех желающих, Сметвик заговаривал сложные ожоги на первом этаже, выдергивал шипы магических зверей на втором, снимал проклятия на пятом и потом в буфете на шестом долго втолковывал очередному молодому целителю, что нельзя полагаться только на диагностические чары и что лечить одними только зельями — самонадеянная глупость. А потом шел к приятелю и коллеге Янусу Тики и долго пил у него в кабинете черный, как сама ночь, кофе, сдобренный коньяком, и жаловался на измельчавшее племя колдомедиков.