— Ну, — сказал он, — который тут швед?
— Какой швед? — изумились остальные.
— Про которого в вагоне говорят. Я и сам не понял — то ли швед, то ли финн, то ли просто эстонец.
— Американец, — объяснили ему.
— Этого еще не хватало, — покачал головою старший. — И где он?
Ему указали на меня. Он проехался по мне оценивающим взглядом.
— Ты — американец? — осведомился он.
— Наполовину, — привычно отозвался я.
— Наполовину — это как?
— Ниже пояса.
— А выше?
— А выше — сотрудник пожарной охраны.
— Понятно, — сказал старший. — Шутник. Как зовут?
— Миша.
— Майклом его зовут, — не удержался Ярик. — Он действительно американец.
— Повезло. — Старший извлек из кармана бутылку. — Ну-ка, молодежь, подвиньтесь. — Он присел, так мощно двинув задом, что едва не впечатал сидевшего у окна Ярика в стенку вагона. — Видал? — снова обратился он ко мне. — Коньяк. Лучший советский коньяк «Белый аист». Понимаешь?
— Понимаю, — ответил я. — Молдавский.
Старший хмыкнул.
— Сечешь, американец. Майкл, значит? А я — Виктор Богданович. Можно просто — Витя. Ну, подставляйте стаканы.
Коньяк зажурчал по стаканам золотисто-коричневой струйкой.
— Первый тост — за встречу, — объявил Витя. — За знакомство, значит. Такая у нас традиция. Понимаешь?
— Понимаю, — снова ответил я.
— Молодец, американец. Пьем до дна. Не дрейфь — мы тебя научим пить по-русски.
— Спасибо, — сказал я.
Мы выпили.
— Неплохо, — похвалил меня Витя. — Для американца — очень даже неплохо.
— Правда? — зарделся я.
— Правда. У вас там, в Америке, я слыхал, наперстками пьют.
— Если бы наперстками, — вздохнул я. — Глазными линзами. Капнут на линзу из пипетки и слизывают.
— Варвары, — заявил Витя. — Повторим, американец. Между первой и второй перерывчик небольшой. Такая у нас поговорка. Традиция у нас такая. Понимаешь?
— Витя, не факай мне мозги, — сказал я.
Темненькая Леся и светленькая Тася хихикнули.
— Грубишь? — Витя косо глянул на меня. — Я слыхал, что вы, американцы, жутко… как это называется….
— Раскрепощенные, — подсказал Ярик.
— Во-во! — кивнул Витя. — Хамы. Ладно, на вашу раскре… раскрепощенность у нас свое оружие с винтом найдется. Напою я тебя, американчик. Так напою, что ты наутро пожалеешь, что на свет родился.
— Рискни, — пожал плечами я.
— Майкл, — робко спросила меня темноволосая Леся, — а как ты из Америки в Союз попал?
— Сейчас, — ответил я. — Хлебну еще одну — и поведаю.
— Поведаю… Какое необычное слово. — Леся улыбнулась. — А я сразу обратила внимание, что ты с акцентом говоришь.
— Да? — усмехнулся я. — Интересно, с каким?
— С легким. Почти незаметным.
— Ладно, — сказал я, — пусть будет с акцентом. Но только с очень-очень легким. Разливайте там.
Настал черед следующей бутылки, которую наш сосед Серега расплескал по стаканам.
— Рассказывай, Майкл.
— Да история, в общем-то, обыкновенная, — пожал плечами я. — Мама из Бостона, папа из Киева. Познакомились.
— Где познакомились?
— В Рейкьявике, — ответил я, подумав. — На симпозиуме по защите бактерий от человеческого иммунитета. Они у меня микробиологи, родители, в смысле.
— Как интересно! В Рейкьявике. А дальше?
— А дальше — влюбились друг в друга. Так влюбились, что обоим не то что не до бактериий — не до иммунитета сделалось. И вот, прямо в Рейкьявике.
Я бы даже сказал — непосредственно в Рейкьявике, в гостиничном номере. Я надеюсь, тут все взрослые?
— Все, — заверили меня.
— Отлично. В общем, симпозиум закончился, они разлетелись — папа в Киев, мама в Бостон. А кто-то из доброхотов — ну, типа, из группы сопровождения, — я покосился на Витю, — на папу моего настучал: мол, имел контакт с американской гражданкой. Папа тут же стал невыездным. Представляете, да? Беременная мама в Бостоне и невыездной папа в Киеве.
— Кошмар, — сказала Леся.
— Беспросветный, — мрачно кивнул я. — Папа чуть не запил с горя. Но надо знать мою маму. Не понимаю, как она этого добилась, какие инстанции обошла, кажется, чуть ли не президенту писала, а только через пять месяцев она, беременная, приехала в Киев, и они с папой расписались.