— Артурчик! — поначалу ласково окликал своего любимца майор Чагин, — документацию подготовил?
— Так точно, товарищ майор!
— Дай глянуть.
Артурчик приносил листки бумаги, исписанные изумительно ровными, почти книжными строками, и клал их на стол перед майором. При виде их пропагандист расплывался в улыбке, глядел на своего писаря с обожанием, близким к обожествлению, и сулил тому райские кущи и отправку на дембель с первой партией. Затем он углублялся в чтение, и уже через несколько секунд лицо его приобретало красноватый тон, затем окрашивалось в густой свекольный колер, а из майорской глотки вырывался звериный рык:
— Салатаев, твою дивизию! Ты что, с баранами у себя в кишлаке русский язык учил?!
— Зачэм с баранами, товарищ майор?
— Вот и я о том же — зачем? Кто тебя, упыря тунгусского, к баранам подпустил? Это ж, бляха, мудрецы в сравнении с тобой! Это ж, сука, академики! Ты что здесь, саксаул каракалпакский, написал?
— Я — осэтин! — бледнея от гнева и как бы хватаясь за рукоять несуществующего кинжала, отвечал Артурчик.
— Мне как политработнику это по хиросиме! У нас все нации… Ты глянь, осетин, что ты за мутотень насобачил своим хризантемным почерком!
— Гдэ?
— Блин, в Улан-Удэ, или откуда ты там… Что это за «кулутурно-мясовая работа»?! Только о жратве думать можешь?
— Зачэм толко? Нэ толко.
— Я вижу, что «нэ толко». Я вижу, о чем ты еще думаешь. Вот: «пиздча для размышлений». Это, бляха, что за хиромантия?
— А что нэ так? — удивлялся Артурчик. — Надо чэрез «о»?
— Что через «о»?
— «Розмышлений».
— Надо, екало мое сердце, руки тебе оторвать вместе с мозгами! Господи, ну на хрена, — стонал Чагин, — на хрена тебе такой красивый почерк? Чтоб ты им слово «жопа» через два «п» писал?
— Товарищ майор, — вмешивался иногда случавшийся рядом питерец Глеб Рыжиков, — это, в конце концов, неинтеллигентно.
Пропагандист, осекшись от изумления, глядел на Рыжикова, после чего из него выплескивался последний, по счастью, приступ ярости:
— Я те, бляха, дам неинтеллигентно! Я тя, сука, сгною своей интеллигентностью! У меня высшее военно-политическое. Обоих в дисбат. В последнюю партию. — Он отпирал ящик стола, доставал оттуда початую бутылку водки, делал глоток, прятал обратно и, вытерев рот ладонью и успокоившись, заключал:
— Салатаев, все переделать. Рыжиков, иди. работать. Заняться нечем? Я найду чем. Юльку не видели?
Юлькой звали собачонку, с незапамятных времен прибившуюся к клубу. Никто не помнил, откуда она взялась. Казалось, что она всегда существовала при солдатском клубе, и если б не краткость собачьего века, можно было бы предположить, что она переживет еще не одно поколение местных командиров и их заместителей. Определить Юлькину породу не взялся бы ни один кинолог. Даже слово «дворняжка» по отношению к ней звучало явным преувеличением. Это была ходячая помесь несоответствия и недоразумения. Все ее любили и каждый, как мог, подкармливал. Впрочем, замполит, подполковник Овсянников, выражал иногда неудовольствие собачьим присутствием, заявляя, что клуб воинской части — не псарня. После чего скармливал Юльке бутерброд с колбасой и удалялся, ворча, что еще наведет здесь порядок. Четвероногая страхолюдина в совершенстве владела искусством покорять человеческие сердца. Когда обстановка накалялась или кому-то просто была в ней нужда, она немедленно оказывалась рядом, радостно вертясь под ногами, как юла, за что, видимо, и заработала свое прозвище. Возникнув неведомо откуда, она подскакивала к разбушевавшемуся пропагандисту, тыкалась влажным носом в его руку и с каким-то простодушным озорством заглядывала ему в глаза.
— Ну, здравствуй, моя умница, здравствуй, моя хорошая, — таял Чагин. Затем поворачивался к Артурчику и Глебу и беззлобно ронял: — Пошли вон отсюда, пестициды. Дайте с человеком поговорить. Остряки, бляха. Дети…
Устроиться при клубе было неслыханной удачей. В солдатской иерархии такая работа считалась престижной, уступая лишь должностям повара и хлебореза и существенно превосходя место писаря при штабе или скотника на хоздворе. Отираться рядом со свиньями или постоянно торчать под оком полкового начальства было сомнительным удовольствием. На втором году службы мне удалось некоторое время погреться на этом теплом местечке, вылетев оттуда месяца через три в силу некоторых особенностей моего характера.