Начало моей клубной карьеры совпало с подготовкой к ноябрьским праздникам. Как стало известно из неофициальных источников, к этой торжественной дате наш полк должен был стать жертвой инспекционного рвения высокопоставленных лиц из штаба армии, поэтому приготовления велись нешуточные. Плац драили ежедневно, казарменные туалеты провоняли от усердия и карболки, и даже свиньям на хоздворе побрили рыла. Особое внимание было уделено, выражаясь политармейским языком, наглядной агитации. В срочном порядке обновлялись старые стенды и рисовались новые. Клубный художник Глеб Рыжиков вкалывал, как проклятый, и матерился с чисто питерскими изысками. В конце концов он заявил начальнику клуба, что без помощника в срок не уложится.
— Уложишься, Рыжиков, — отрезал начальник клуба. — Или нас обоих уложат.
— Товарищ старший лейтенант, — сказал Глеб, — это нереально. Имейте совесть.
— Иметь, Рыжиков, — ответил начальник клуба, — будут опять-таки нас обоих. В особо извращенной форме. Когда будут готовы стенды?
— Когда рак на горе свистнет.
— Свистеть раком, Рыжиков, — начальник клуба никак не мог выбраться из полюбившейся образной системы, — мы с тобой будем на пару с одной сопки.
— Товарищ старший лейтенант, это неинтеллигентно.
— Ты, Рыжиков, задрал своей интеллигентностью. Чего ты от меня хочешь?
— Помощника. Что, во всем полку художника больше нет? Я лично знаю одного в артдивизионе.
— Небось, такая же интеллигентская сволочь из Питера, как и ты?
— Из Киева. То есть интеллигентностью недотягивает, но сволочизмом, насколько я слышал, превосходит.
— Харизматичная рекомендация. Ладно, я скажу майору Чагину. А ты пока работай, Рыжиков, работай. А то нас…
— Можете не продолжать, товарищ старший лейтенант, — тормознул его Глеб. — Я уже знаком с вашими эротическими фантазиями.
Вот таким образом полуинтеллигентная киевская сволочь, то есть я, оказалась в клубе.
— Помни, мой мальчик, — приветствовал меня Глеб Рыжиков, — что сюда ты попал исключительно моими молитвами. В какой форме изольется твоя благодарность?
— Отправлюсь в храм и поставлю геморроидальную свечку тебе во здравие, — ответил я.
Глеб хмыкнул.
— Кажется, мы сработаемся, — сказал он. — Главное, чтобы твой борзометр зашкаливал в допустимых пределах. Сам я, конечно, питерский интеллигент, зато Артурчик у нас — горячий джигит с кавказских гор, а Андрюха — простой уральский парень, всегда готовый настучать ближнему в роговой отсек.
— Очень приятно, — кивнул я. — Привет, Урал, привет, Кавказ. Обратите свои таланты друг на друга.
Андрюха Окунев сонно взглянул на меня и ничего не ответил, Артурчик же приязненно оскалился и протянул руку.
— Нэ вэрь Глебу, — сказал он. — Я и муха нэ обижу. Зачэм обижат? Убью бэз обид.
Я пожал руку грозного джигита, затем протянул свою уральскому молодцу.
— Чего? — не понял тот.
— Знакомлюсь, — объяснил я.
— С кем?
— С тобой.
Андрюха посмотрел на мою руку, немного подумал и пожал.
— Все? — спросил он.
— Все, — начиная злиться, ответил я. — Свободен. Плыви через Урал.
— А в торец? — лениво спросил Андрюха.
— Доплыви сперва, а там награда найдет героя.
— Господа, — вмешался Глеб, — отложим разборки. Перед нами, как говорит майор Чагин, непочатый фронт работ. Разобьем врага — займемся внутренними проблемами.
Мы почти без сна проработали трое суток кряду. Я и Глеб рисовали, Артурчик выводил плакатным пером тексты, а вечно сонный увалень Андрюха с несчастным видом сколачивал щиты, а в промежутках исполнял роль мальчика на побегушках. Все это время майор Чагин был с нами — мастерил с Андрюхой щиты, смешивал для нас с Глебом краски, вычитывал Артуровы шедевры каллиграфии и лишь изредка отлучался в свой кабинет, откуда через минуту-другую возвращался, благоухая водкой.
— Товарищ майор, — не выдержал я однажды, — вы бы и нам для поднятия боевого духа по сто граммов оформили…
— Не борзей, боец, — ответил пропагандист, вколачивая в рейку гвоздь и дымя папиросой. — Страна, сука, борется с пьянством каждым гребаным постановлением, а ему, бляха, сто грамм приспичило.
— Просто от вас так вкусно пахнет.
— Вот и нюхай, сука, молча. Салатаев, екарная цепь! Что за хезню испражнили твои абрекские руки?
— Гдэ, товарищ майор?
— Тебе сказать где? Это ж, бляха, уже политическая диверсия! Ты что написал вместо «Двадцать шестого съезда»? Это кто у тебя «двадцать шестая»? Все о том же, подлец, думаешь? Подвигами хвалишься? Мал еще, чтоб у тебя их двадцать шесть было. Грунтуй, сука, по новой, пока замполит не пришел. Еще раз такое напишешь, я тебя на собственном трехбуквии подвешу!