— Леопардиха ассистирует.
— Сумасшедший дом.
— Наоборот. Безотказный трюк. Публика любит детей и животных.
— Интересно бы на нее глянуть.
— Наглядишься еще. Только поосторожней с нею — она психованая.
— Еще бы. С такой нервной профессией…
— Дубина! Не Люсьена психованая, а леопардиха. Хотя. Люсьена тоже. Пошли в буфет.
В буфете мы заказали по чашке кофе, а я, поскольку мне не предстояло выступать, взял еще и рюмку коньяка. До начала оставалось около часа. Друзья мои, допив кофе, ушли готовиться. Я пропустил еще пару рюмок, выкурил сигарету и направился в зрительный зал. Там уже сидело несколько человек — видимо, как и я, из числа приглашенных, а на сцене в эффектном черном платье с подколотой к нему багровой шалью стояла Люсьена Тамм, нежно возложив ладонь, крепко сжимающую поводок, на загривок пятнистой, внушительных размеров леопардихи. На безопасном расстоянии от обеих расположился фотограф, нацелив на укротительницу и ее питомицу объектив камеры.
— Спокойно, Зосенька, спокойно, — ласково, но твердо приговаривала Люсьена Тамм. — Пора бы уже привыкнуть к подобным знакам внимания.
Не знаю, коньяк ли мне ударил в голову или что-то другое, но дальнейшие мои действия значительно опережали мои мысли. Я взобрался на сцену и направился к Люсьене и Зосеньке.
— Позвольте сфотографироваться с вами на память, — галантно произнес я, кладя свою руку на загривок леопардихи рядом с рукой Люсьены.
Сонная с виду леопардиха оказалась вполне адекватным животным. Она повернула ко мне пятнистую морду, на которой было написано полнейшее изумление, и посмотрела мне в глаза. В следующую секунду я увидел перед собой два вспыхнувших рубина. Какой-то инстинкт отшвырнул меня назад, и я полетел вниз с полутораметровой сцены. В нескольких сантиметрах от моего носа просвистела, рассекая воздух, звериная лапа с выпущенными когтями. Приземлился я довольно удачно — на ноги, но, не удержав равновесия, покачнулся и сел на пол. На мгновение все оцепенели. Затем раздался голос Люсьены:
— Спокойно, Зося. Зося, спокойно!
Леопардиха пришла в себя и снова погрузилась в полусонное состояние. Не выпуская поводка, Люсьена приблизилась к краю сцены.
— Ты идиот? — спросила она.
— Попробуйте угадать, — ответил я, смахивая со лба внезапно выступивший пот.
— Не вижу повода гадать. Тебе сколько лет?
— Двадцать четыре.
— И никакого желания дожить до двадцати пяти?
— С чего вы взяли?
— С того, что хватать за шею взрослого леопарда — не лучший способ прожить долгую и счастливую жизнь. Советую пойти в буфет и выпить полный стакан коньяку.
— Я уже выпил.
— Забудь, милый. Тот коньяк, что ты выпил, уже полминуты, как не в счет.
— А можно я две порции закажу?
Лицо Люсьены изобразило недоумение.
— Хоть десять, — сказала она. — Я-то тут причем?
— Одну я для вас.
— Мальчик, — сказала Люсьена, — не морочь мне голову. У меня, если ты забыл, через полчаса выступление.
— А после выступления?
Люсьена покачала головой и усмехнулась.
— Удивительный все же тип. Ты доживи сперва до окончания концерта, в чем я, скажу тебе честно, слегка сомневаюсь.
— А если доживу?
— Вот тогда и поговорим. И имей в виду: если ты еще хоть раз подойдешь к моей Зосе, я не стану ей особенно мешать.
Люсьена Тамм выступала во втором отделении. Во время антракта я сбегал в подземный переход, где торговали цветами, вернулся с букетом багровых, под цвет ее шали, роз и, держа их на коленях, уселся на единственное свободное место в первом ряду. Спустя минуту ко мне подошел мужчина лет сорока с растрепанной бородой и встревоженными глазами.
— Прошу прощения, — сказал он, — но это мое место. Я тут сидел в первом отделении.
— Я вам верю, — кивнул я. — Вы тут сидели в первом отделении, а я посижу во втором. Так будет справедливо.
Видимо, у этого человека были иные представления о справедливости, потому что мой ответ совершенно его не удовлетворил.
— Молодой человек, — нервно проговорил он, — прекратите хамство и освободите мое место.
— Неужели я веду себя по-хамски? — растерялся я. — Извините. Мне это, честное слово, не свойственно. Но обстоятельства сложились так, что мне, хоть тресни, надо сидеть в первом ряду. Мне, конечно, очень стыдно, я, может, всю оставшуюся жизнь буду стыдиться, но никуда отсюда не уйду.
— Вы сумасшедший? — спросил мужчина.
— Да, если это вас успокоит. Давайте вы меня еще как-нибудь назовете, и мы на этом закончим.
— А если я милицию позову?