— После, — сказал я. — Так где Люсьену найти?
— А зачем она тебе?
— Хочу ее кошаку морду набить.
— Сдурел?
— А че он на людей кидается? У нас тут не Африка, чтоб на людей кидаться.
— Уважаем, — сказали рабочие. — Мож, все-таки портвейну?
— Вот разберусь с ней и выпью. Так где Люсьена-то?
— А прямо по коридору и налево, вторая дверь за углом.
— Спасибо, — сказал я.
— Не за что, самоубивец. Если в живых останешься — приходи. С пакетом своим. — Они потянули носами воздух и мечтательно добавили: — Лошадьяк с шампусом. Сила…
Я прошел прямо по коридору, свернул налево и постучался во вторую дверь.
— Да? — осведомились за ней.
— Это Люсьена или Зося? — на всякий случай спросил я.
— Очень смешно. Зося в клетке. Но ради такого остроумного визитера могу ее выпустить.
— Не стоит, я к вам.
Я толкнул дверь и вошел в гримерку. Люсьена, успевшая переодеться в темно-фиолетовый японский халат, расписанный желтыми драконами, сидела в кресле перед зеркалом и с видимым удовольствием любовалась собой.
— О Господи, — проговорила она, увидев мое отражение. — Снова ты. Впрочем, этого следовало ожидать.
— Естественно, — подтвердил я. — Вы же меня сами пригласили.
— Я? — Люсьена изогнула бровь. — Когда это я тебя приглашала, наглец?
— А разве вы не сказали, что если я доживу до конца представления, мы с вами поговорим насчет коньяка. и прочего?
Люсьена отвернулась от зеркала и взглянула на меня неотраженного. В ее взгляде и во всей осанке чувствовалось нечто королевское.
— Не могу понять, — изрекла она, — чего в тебе больше — глупости или наглости?
— Они во мне смешаны в гармоничной пропорции, — скромно ответил я. — А нельзя ли их переименовать в безумие и дерзость?
— Пока не вижу ни малейшего повода для переименования.
Я шагнул к Люсьене и поцеловал ее в губы, звякнув пакетом о ручку кресла. В ответ послышалось рычание.
— Вы чего? — изумился я, отпрянув.
— Это Зося, — усмехнулась Люсьена. — Она в клетке, в кладовке. Что это у тебя в пакете звенит?
Я достал бутылку шампанского и поставил на гримерный столик.
— Фу, — сказала Люсьена. — Напиток для барышень из ПТУ, желающих сойти за светских дам. Такого не пью.
Я извлек коньяк.
— Это уже несколько ближе к делу, — кивнула Люсьена. — Тебе что, выпить не с кем?
— Не с кем, — ответил я. — Я сегодня разогнал всех потенциальных собутыльников — от закадычных друзей до заслуженных работников сцены.
— И ради чего такие жертвы?
— Ради вашего искусства, которое требует от меня жертв.
— Ты пришел поговорить об искусстве?
— Конечно, нет, — ответил я. — Я пришел поговорить о безобразном состоянии железных дорог. Шпалы прогнили, рельсы проржавели, электрички опаздывают, машинисты спиваются…
— Иди сюда, дурачок.
Я опять приблизился к Люсьене. Она наклонила мою голову и поцеловала в лоб.
— А теперь езжай домой, — сказала она. — И не огорчай родителей.
— Не могу, — ответил я. — Метро уже закрыто.
— Поймай такси. Ты ведь, судя по цветам, шампанскому и коньяку, из богатеньких? Мальчик-мажор?
— Я мальчик-минор, — понурился я. — И я беден, как цирковая мышь. Мое такси везет другого.
— Все потратил на цветы и выпивку?
— Не ваше дело.
— Не груби старшим. На такси я тебе дам.
— Что? — возмутился я. — За кого вы меня принимаете?
— За самоуверенного авантюриста.
— Уже получше, чем наглый дурак.
— Ну, и что прикажешь мне с тобой делать?
— Накормить, напоить, истопить баньку…
— Ты грязный и голодный?
— И жаждущий тоже.
— Ладно, откупоривай пока свой коньяк, — вздохнула Люсьена. — Что-нибудь придумаем.
Она открыла тумбочку гримерного стола и достала оттуда два стакана. Помимо этого стола в гримерке имелся также журнальный столик, два кресла, шкаф для одежды и складной диван, обтянутый зеленым плюшем. Дверь в кладовку, где стояла клетка с запертой в ней Зосей, была закрыта на ключ, который торчал в скважине замка.
Я на треть наполнил стаканы коньяком.
— За что выпьем? — спросила Люсьена.
— За Зосю.
— Вот как?
— Конечно. Если разобраться, то это она нас познакомила. За что я и подарил ей цветы.
— Ах, значит ей, а не мне?
— А вам коньяк. Я бы сделал наоборот, но не был уверен, пьет Зося или нет. За Зосю!
Мы выпили.
— Накормить тебя, боюсь, не удастся, — сказала Люсьена. — У меня даже закусить нечем.