— Ты права, — сказал я. — Такой человек есть. У меня к тебе тоже последняя просьба.
— Да, солнышко, какая?
— Выброси мне в окно бутылку из-под коньяка, который я принес в нашу первую ночь. Даю слово, что поймаю.
— Странная просьба. Но у меня нет ни времени, ни желания удивляться. Подожди!
Она удалилась в глубь гримерки, на сей раз не прикрыв окно. Я с трудом удержался, чтобы не вскарабкаться наверх. Вместо этого я сложил руки на груди и постарался придать своему лицу как можно более небрежное и насмешливое выражение.
— Лови, солнышко! — Люсьена снова появилась в окне, ее вытянутая рука сжимала горлышко пустой бутылки. Затем она медленно разжала пальцы, и бутылка полетела вниз. Я рванулся вперед и в последнее мгновение поймал ее.
— Молодец, мой маленький, — сказала Люсьена. — Ты не такой нерасторопный, каким кажешься. Расстанемся на этой светлой ноте.
Она улыбнулась мне и закрыла окно. На этот раз окончательно. Я поднял с земли бутылку и положил ее в сумку. Затем еще некоторое время постоял, словно ожидая, что сейчас за окном послышатся рыдания Люсьены, что она, конечно же, нарочно устроила этот спектакль, чтобы мне было не так горько расставаться с такой стервой. Но никто не заплакал.
Я постоял еще немного, а затем побрел с букетом и сумкой ко входу в Октябрьский дворец. Из фойе я направился прямиком в буфет. Людей там было совсем немного, а за прилавком стояла незнакомая женщина лет сорока с гладко зачесанными под чепец волосами.
— А где Надя? — спросил я.
Женщина не слишком любезно покосилась на меня.
— Здороваться, вообще-то, надо, — проворчала она.
— Извините. Здравствуйте. А Надя где?
— Выходная сегодня твоя Надя. Передать ей чего?
— Да… вот это. — Я протянул букет.
— Ох ты. — удивилась буфетчица. — Какие Надьке цветы носят. Ты ухажер ее, что ли?
— Нет.
— А кто?
— Да никто.
— А чего ж такие букеты таскаешь?
— А это не ей, — сказал я.
— А кому же?
— Вам.
— Мне?
— Ну да. Чтобы красоты на всех хватило.
— Надо же, — покачала головой буфетчица. — Сроду мне таких не дарили. Белые розы, прям как на свадьбу… Милый, ты чего? — Она тревожно взглянула на меня. — Да ты никак плачешь?
— Нет, что вы, — ответил я, чувствуя в голове звенящую пустоту. — Это у меня глаз подбитый слезится.
— Ну да, подбитый один, а слезятся оба. Вот что, милый, давай-ка я тебе коньячку налью.
— Спасибо, — сказал я. — С коньячком это вы хорошо придумали.
Женщина налила мне полный стакан и велела выпить залпом. Я послушно выпил и попросил еще.
— А не хватит тебе, милый? — с сомнением спросила женщина. — Еще напьешься, разбуянишься.
— Не разбуянюсь, — сказал я, — честное слово. Я за столик сяду и буду его потихоньку пить.
— Ну, смотри.
Она налила мне второй стакан. Я расплатился. Она отсчитала мне сдачу как за один стакан. Я удивился.
— Первый — это как лекарство, — пояснила она. — А за лекарства денег не берут. У нас буфет, не аптека.
— Спасибо, — сказал я. — Ах да, извините, совсем забыл.
Я полез в сумку и достал оттуда пустую бутылку из-под коньяка.
— Вот, — сказал я, — я тут брал у вас, велели вернуть.
— Что это ты у нас брал? — поинтересовалась буфетчица. — Бутылку коньяка?
— Нет, — ответил я, — просто бутылку. Пустую. Тут мой друг выступал, ему для фокуса пустая бутылка нужна была, а он дома реквизит забыл.
Буфетчица с сомнением посмотрела на меня.
— Врешь небось? — спросила она.
— Честное слово, не вру… То есть вру, конечно.
— Другое дело. Да не бойся ты, не выдам я твою Надю.
Я взял коньяк и присел за столик у окна. В буфет вошел тот самый долговязый юнец, с которым я познакомился в первый день конгресса.
— О! — сказал он. — Кого я вижу! Ну, наконец-то, братан. А то я тебя два дня поджидал, чтобы выпить.
— Чего это вдруг?
— Так мы ж договаривались.
— Да? Извини. Забыл в мирской суете.
— Я вижу, братан, в этой мирской суете кто-то подсуетился и оформил тебе фингал под глазом.
— Мир не без добрых людей.
— И кто эта светлая личность?
— Десятка пик.
— Чего? Какая десятка пик?