Дронов сам вспомнил, где согласно тому же 'штатному расписанию' должен быть 'разведчик'. Вот только не стал спешить, как в первый раз. Мучил Альку, пробираясь к заветной цели бесконечно долго, буквально по миллиметру. И, едва 'вражеский лазутчик' нарушил границу, из Алькиной груди вырвался все тот же не то вздох, не то стон. И тело, как и в первый раз, приглашающе выгнулось навстречу.
— А мать?.. — хрипло спросил Дронов.
— Не бойся, — еще теснее прижимаясь к нему, так же хрипло ответила Алька. — Она теперь каждый вечер предупреждает о своем появлении условным звонком. Думает, что мы каждый день делаем это…
— Тогда не будем ее разочаровывать.
'Разведчик' покинул гостеприимное логово условного противника. Алька разочарованно ахнула. Но она зря волновалась — Дронов, по-прежнему прижимая драгоценную ношу к себе, приподнял Альку и отнес на диван. И тогда 'лазутчик' вернулся на положенное место. И даже не один — прихватил с собою соратника. Но к великому Алькиному сожалению, снова ненадолго. Чтобы скоро уступить место 'основным силам противника'…
Если бы Алька могла о чем-то думать, она бы расхохоталась. А может, расплевалась бы. Потому что Витька Кузнецов, оказывается, сущее дитя, притом дитя неумелое. И сам он… Но в те мгновения Алька ни о чем не могла думать. Даже радости не было. А то, что она чувствовала, при всем своем желании не смогла бы описать словами. Потому что сочинять стихи никогда не умела, а описать свой восторг прозой — значит, унизить, бесконечно умалить его. Одно знала в то мгновение, впрочем, знала даже не задумываясь, не размышляя, просто на уровне подсознания: что бы ни произошло с ней в дальнейшем, что бы ни произошло с Дроновым, что бы ни произошло между ними — она никогда в жизни ни о чем не пожалеет.
Увы — к бесконечному сожалению обоих, и 'основные силы противника' не могли находиться на чужой суверенной территории вечно. Пришли, побезобразничали немножко, пошалили, порезвились вволю, доставив немалое удовольствие обеим сторонам 'военного конфликта', и отступили, невзирая на усилия хозяйки не выпускать пленных обратно…
Ноги затекли в неудобном положении, коленки саднило от трения о жесткое покрывало дивана. Но Алька этого не замечала. А может, даже от этого получала удовольствие? Вот только было немножечко обидно, что уже все между ними произошло, а Дронов ее даже ни разу не поцеловал. Как-то это неправильно. Обычно ведь все начинается с поцелуев, а Дронов почему-то сразу 'в дамки' полез. Теперь-то уж ему не до поцелуев. Алька читала в женских журналах, что женщину после 'того' тянет на ласки, а мужику уже ничего не надо. Ведь и Кузнецов после 'этого' никогда не целовался, только до. Ну что ж, раз после ласка не нужна, Алька не будет к нему ластиться. А то вообразит себе, что она от него без ума. Еще чего!
Дронов не сводил с Альки глаз. Смотрел серьезно, и как будто ждал чего-то. Алька удивилась — чего ждать-то, если уже все было?
Не дождавшись, Дронов молча направился к двери. А Алька и не возражала. Уверена была — никуда-то он от нее теперь не денется!
Дронов вновь прикоснулся к замку. И вновь замер, словно выжидая. Потом резко повернулся:
— Аля… Тебе понравилось?
'Аля'? Она привыкла, что все вокруг звали ее Алькой. Учителя в школе так и вовсе фамилией обходились. Разве что мать, когда сильно злилась на нее, иногда называла Алей. Но у матери это получалось сухо и словно бы оскорбительно. У Дронова же получилось как-то особенно нежно, даже трепетно, у Альки аж поджилочки затряслись. Вот только что за дурацкий вопрос: 'понравилось ли'?
— А ты сам не понял? — спросила Алька.
— Мне показалось…
— Больше доверяй своим чувствам, — хихикнула Алька. И вдруг вспомнила: — А как тебя зовут?
Дронов опешил. Улыбнулся неловко:
— Вообще-то я Вова. Володя. Владимир.
— Вовчик, значит, — сказала Алька, словно бы пробуя его имя на вкус. — Нет, никакой ты не Вовчик. Ты Дронов.
Дронов почему-то посерьезнел. Повторил вслед за нею:
— Я — Дронов.
Смотрел на Альку долго-долго, словно пытаясь запомнить на веки вечные. Вдруг притянул ее к себе, впился в губы жадно, чуть покусывая, а руки привычно полезли под любимую Алькину маечку, под которой не было ровным счетом ничего. А Альке снова было смешно. Надо же, какая же она дурочка! И она считала, что Кузнецов здорово целуется?! Ой, какая глупая!..
Потом было лето. Это было самое замечательное в Алькиной жизни лето! Правда, каникулы-то были только у нее, а потому целыми днями она пропадала у Дронова в комплексе. К ее бесконечному изумлению, он не скрывал их отношения ни от сотрудников, ни от друзей. Даже в гости ходил только с нею, не оставляя Альку без внимания и на один день. Вот только от соседей скрывались, причем в большей степени это была Алькина инициатива. Чтобы Дронов не стоял подолгу перед ее дверью, рискуя быть замеченным чужими любопытными взглядами, Алька отдала ему запасные ключи, и теперь при желании Дронов мог прийти в любое время.
Валентина с детьми по обыкновению на все лето уехали в Гнилушки. И влюбленные могли уже не прятаться от Анастасии Григорьевны — Алька могла бы на все три месяца перебраться к Дронову, он ведь сразу предложил ей такой вариант. Однако та отказалась. Не из особой порядочности — порядочные девушки вообще не связываются с женатыми мужчинами. Алька просто старалась не думать о его семье, о том, что своей любовью делает огромную пакость тете Вале. И вот как раз для того, чтобы не думать об этом, не чувствовать себя последней сволочью, она и отказалась от предложения Дронова. Не то что жить там не смогла бы — она вообще никогда не заходила в его квартиру. Там ведь на каждом шагу — напоминание о тете Вале и детях, а значит, об Алькиной подлости.
Иногда по выходным они садились в машину Дронова и ехали в Москву. Он водил Альку в Третьяковку и театры, но той больше всего нравилось бывать в Парке Горького. Живопись, искусство — это, конечно, хорошо, но Алька-то еще была ребенком, к тому же детство у нее было несколько ущербное, словно бы недогуленное. А потому ей так хотелось порезвиться, покататься на каруселях, на американских горках. Что может быть лучше, чем когда от скорости и перепадов высоты дух захватывает, когда, кажется, от страха и ужаса сердце вот-вот остановится, разорвется, а ты прижимаешься спиной к любимому, уверенная в том, что он защитит. Что может быть лучше вот этого симбиоза ужаса и бесконечной любви и счастья?!
Но все хорошее когда-то кончается. Кончилось и их лето. Вернулись в город Валентина и дети. Впрочем, их возвращение не означало ровным счетом ничего — Альке даже казалось, что Дронову абсолютно все равно, догадается супруга о его неверности или нет. Однако вопросов относительно супружеской жизни любимого никогда не задавала.
Как ни странно, но гораздо большим препятствием их отношениям стала не семья Дронова, а Алькина школа. Мало того, что она пропадала там по полдня — это Дронов принимал нормально, как должное. В конце концов, он тоже не на пляже загорал целыми днями. А вот подруги, одноклассники… За лето, проведенное со взрослым человеком, Алька, оказывается, безумно соскучилась по сверстникам. И с самого начала сентября бесконечной чередой пошли вечеринки, сабантуйчики, походы в кино и на дискотеки с друзьями.
Сначала Дронов терпел молча, как неизбежное зло. Но уже в середине октября стал проявлять неудовольствие тем, что в Алькиной жизни есть кто-то кроме него, даже если этот кто-то и не является его соперником. Он не хотел ее ни с кем делить, даже с подругой Жанной.
Алька ходила счастливая — еще бы, из-за нее убивается взрослый мужик. Ревнует. Значит любит. Вот и пусть ревнует. И все чаще проводила вечера вне дома, без Дронова. Не назло ему, а так, скорее из вредности. А если и назло, то самую капелюшку. Потому что сама чувствовала дикую от него зависимость, потому что не желала менять в их отношениях ровным счетом ничего. Потому что и сама не могла подолгу оставаться без него. Да что там — уверена была, что без Дронова не выживет. Вот не дай Бог пропадет он из Алькиной жизни — и все, и она пропадет. Потому что сама жизнь для нее — это Дронов. Или Дронов — это жизнь? Так или иначе, а он занимал в Алькиной жизни не менее трех четвертей места.