“Возможно, мне пора на покой. Еще бы мне хотелось передать сообщение моему старому другу Кассиусу Маунтану, для вас больше известного как Всеотец. Не знаю, жив он или уже давно гостит у Люцифера. В любом случае, я скоро к нему присоединюсь. Или же займу вакантное место”.
Последние слова подсудимого. Значит, он все прекрасно понимает. Прочитав кричащий заголовок в национальной газетенке, резко осмелевшей без ошейника Революции и невидимой руки с поводком, вождь поднял трубку стационарного телефона и набрал нужный номер. Гудки, приглушенные метровой бетонной стяжкой, напоминали редкие удары сердца. Раз они сильно настаивают на решении проблемы, то стоит разыгрывать партию до конца. Разрушение Стены и увеличивающийся градус протестных настроений скоро доведут страну до кризиса. А весь мир – до полномасштабной войны.
– Здравствуйте. Я бы хотел заказать у Вас трактат Томаса Мора “Утопия”. Когда я смогу получить книгу? – услышав ответ, Кассиус положил трубку и повернулся в сторону одинокого террариума, отставленного на табуретке возле постели. – Все так много говорят, правда, Дюнкерк? Они тебя пугают. Как и меня. – констатировал мужчина, включая настольную лампу и рассматривая своего верного спутника. Фиолетово-розовые вкрапления на темные волосатых лапках переливались, создавая причудливую палитру. – Наступают тяжелые времена. Нам придется переждать бурю. И побыть в роли палачей. – опустившись на матрас, Маунтан помог любимцу перелезть на тумбу. – Прискорбно.
Республика, следственный изолятор.
– Господь слышит, когда я призываю Его, – сложив ладони на столе, мужчина склонил голову, не решаясь поднять глаза на небольшое распятие. Он застрял на краю пропасти и балансирует так уже третью неделю подряд. Никто ничего не сообщает. Никого к нему не пускают. Даже супругу с детьми. – Я прошу у Него прощения за содеянное зло. И прошу прекратить мои страдания. Я не хочу продлевать их себе, или моим близким. Заклинаю. Пусть Он услышит мой голос. *
Раздавшиеся в коридоре шаги поначалу не привлекли внимания тосковавшей жертвы системы. Продолжая усиленно молиться, он не сразу заметил, как дверь изолятора открылась со скрипом и осветила затемненное пространство. Сидя спиной ко входу, Новак почему-то не спешил поворачиваться. Он все понимал. Как и предсказывал Президент, знавший Верховного судью слишком долго, чтобы усомниться в очевидном. Тяжело вздохнув, Фабиан выпрямил плечи и принял безучастный вид. Словно выслушивал аргументы обвиняемой стороны, которые не повлияют на приговор.
Они ни на что не влияют.
– Ты же, когда молишься, войди в комнату твою, и затвори дверь твою, – повысив голос, Фабиан дождался, пока входная дверь с таким же протяжным скрипом захлопнется. После этого он взял распятие и зажал между пальцами. – Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, да наступит Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе. – взведенный курок дал понять, что времени не осталось. – Не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство, и сила, и слава вовеки. Аминь.
Выстрел в затылок в упор показался легким толчком. Все закончилось так быстро и неожиданно. Он успел увидеть следы собственной крови на стене, пока все не окрасилось в красный. Вскоре наступил долгожданный покой. Погрузившись в блаженный сон, Новак распластался на столе, а потом скатился на пол и выронил маленький крест с образом распятого сына Божьего.
Комментарий к Судья, присяжные и палач
* Иезекииль 25:17.
** Слова из песни Би-2.
*** Баал - почитающийся в различных культурах Бог. Был отождествлен с Баал-Хаммоном, богом карфагенского пантеона. В иных культурах его именуют Кроносом, титаном, повелителем времени.
**** Иезекииль 25:17.
========== Убить гонца ==========
Удар кинжала! Кто бы согласился,
Кряхтя, под ношей жизненной плестись,
Когда бы неизвестность после смерти,
Боязнь страны, откуда ни одни
Не возвращался, не склоняя воли
Мириться лучше со знакомым злом,
Чем бегством к незнакомому стремиться!
“Гамлет”.
– Вообще-то, это моя история. Если кто-нибудь забыл, – Гудвин дерзко ухмыльнулся, зажимая между пальцами очередную сигарету. Дневная норма давно перевыполнена и пренебрежительно отброшена за ненадобностью. Политики имеют право гробить и себя, и других. – Какие подробности моей личной жизни тебя интересуют? Сколько раз я выиграл в покер? Сколько налогов не уплатил? С кем сплю? С женщинами. Или с мужчинами…
– Хватит, Себастьян, – рявкнул мирно покоившийся на стульях Клиффорд, сложив на тучном брюхе ладони со вздувшимися венами. Прикрыв глаза, он словно погрузился в полудрему, но в моменты особого раздражения резко мотал головой и хмурился. – Мы сидим тут уже третий час и обсуждаем программу кандидата. И твою биографию. Чтобы распространять в СМИ нужную информацию.
– Я бы предпочел настоящего репортера, – вальяжно развалившись в кресле, Гудвин потянулся к пачке, но к своему огорчению обнаружил, что та пуста. Черт. – А не доморощенного клоуна с записной книжечкой. Это лучшее, на что вы способны?
– Ты ведешь себя так, будто уже являешься мэром. Уверяю, это не так. И твоя победа, если она вообще возможна, будет считаться великим чудом, – наклонив голову, Грэм презрительно сжал пухлые губы. – Твой оппонент на дебатах собаку съел. Хороший каламбур, правда? Не вздумай использовать его в своей книге, сынок, – потянувшись к сигаре, мужчина попутно ткнул мясистым пальцем в чужой блокнот. – Вычеркни. Я не хочу создавать образ Вселенского борца за справедливость. Дешевый трюк. На них не купишь избирателей.
Господин Никто, тщательно прорабатывавший дизайн будущего слуги народа, послушно достал ручку и зачеркнул ненужный нюанс чужой жизни. Его блистательный слог позволял не только строчить инвективы в стол, но и давать пищу для забродивших умов всей журналисткой псевдо–элиты. Одним росчерком пера он уничтожал наигранность, не позволяя ей перерасти в повседневность. Срывал окаменевшие маски, державшиеся на потрескавшемся клею. И высмеивал ретроградность как нечто непозволительное. Пока обрюзгшие партийные бонзы превращали бюллетени в личные активы, он мог с легкостью превратить их в токсичные системные элементы. Обнаружить пороки и приукрасить таким образом, что работодатели получат компромат на месте. Ведь у каждого имеется слабое место. Главное – вовремя найти и подчеркнуть.
Дальше все будет зависеть от публики.
– Я не боюсь прихлебателей Мастерса, – заказав по телефону дополнительную пачку личных наркотиков, валютчик нервно ерзал на сидении. Ему не нравилось ежедневно встречаться с этим свиноподобным пиар-менеджером и репетировать монологи, доводя произношение до совершенства. – Они уже похоронили свою репутацию. Вопрос времени – когда их сметут.
– Твои самодовольство и самоуверенность этому не поспособствуют. Слушал бы ты меня внимательно, то понял бы, что кандидат от Мастерса публично открестился от своего патрона и идет как самовыдвиженец. Что поднимает его шансы, поскольку он якобы играет в новое лицо. А вот ты – проект антиправительственной организации, еще и при поддержке человека, потерявшего нашего Президента в разгар кризиса. И как думаешь, сильно тебе поможет образ аполитичного контрабандиста-банкрота?
– Это не образ, – дожидаясь, пока бармен разложит на столе ассортимент разных сигаретных пачек, Себастьян терпеливо стучал носком туфли по полу. Без особых колебаний он отдал предпочтение излюбленной марке Ричмонд и отослал прислугу. – Слушайте, вы тут разберетесь без меня, да? Я хочу подышать свежим воздухом. – не дожидаясь разрешения, он поднялся и проследовал к выходу из помещения. Криков и возмущений вдогонку не последовало. Все устали мариноваться в четырех стенах, при этом не находя общий язык. – Славу Богу, передача “один день из жизни мэра” закончилась.
Спустившись на главный этаж, Гудвин по дороге прикурил сигарету и отправился в бар на нижнем ярусе. Сопровождаемый едким сизым дымом, он представлял весьма мрачное зрелище: темный вестник в окружении мглы, готовый поглотить любого на своем пути. Облаченный в темную обтягивающую рубашку и такого же цвета штаны с туфлями, мужчина не изменял своим вкусовым привычкам. Только со временем их становилось все тяжелее отличать от отчаяния. Он двигался нарочито медленно, но эта походка больше походила на усталость, вяло влачившую ноги. А вот нездоровый блеск в глазах все тяжелее было выдавать за политический энтузиазм и желание все менять по первому требованию избирателей. Оказавшись в единственном месте, что еще приносило радость, неудавшийся политик сел за барный стул и заказал стакан виски, раскачивающийся на барной стойки из-за классической изогнутой формы.