Ксюша, словно заледенела от моих слов, её душа будто обмерла. Она тихо подняла голову, посмотрела на меня. Наши взгляды впервые встретились. Так ясно и так беспощадно…для неё…для меня. Её застывшие, молчаливые, гордые слёзы прожгли мои глаза, потом щёки… Мне стало нечем дышать, стало плохо, воздух вокруг сделался тяжелым и давил на плечи. Я закаменела. От стыда, от понимания своей ничтожности и низости. Я унизила Ксюшу при всех своим поступком, но себя этим уронила ещё ниже. Наступив на её достоинство, я втоптала в грязь своё, просто задушила собственное…двумя пальцами. « Как же я смогла сказать это? Как сотворила такое? Кем же я стала? Зачем?», - жгучими, горящими молниями больно метались вопросы в моей голове. Я вздрогнула, убрала руку.
Наверное, высказать про грязные волосы и неопрятный вид, пристыдить что в семье не учат следить за собой мог кто угодно в нашей школе – медсестра при медосмотре, например, или вообще из учителей кто-то мог ляпнуть такое, даже во время урока, с них станется. С детьми ведь никогда не церемонились, их достоинство и личные переживания мало кто воспринимал всерьез и признавал. И всё это было бы мимоходом, как в порядке вещей. Что особенного то? Ведь учителя должны воспитывать! В том числе и общественным мнением! Точнее осуждением и презрением в итоге. Макаренки прилежные нашлись, …. их! А то, что это, так сказать, общественное мнение не все воспринимают одинаково, даже в голову педагогам не приходит. Дыра какая-то в вашей теории воспитания? А, Антон Семёныч, уважаемый?
А вот для меня мой поступок тогда стал просто самонокаутом моего человеческого, природного, доброго начала. И лежало оно, почти не дыша, тогда в моей душе и гасло… Я сама была готова заплакать тогда, заголосить от душевной боли, но просто ушла, по длинному коридору, дальше и дальше, оставляя за спиной свой, не Ксюшин, а свой позор и свою развенчанную честь…
Кто-то мог бы сказать, мол: «Как же тебе не стыдно?!». Да что такое это «стыдно», в сравнении с тем, что я действительно чувствовала тогда. Я будто исполосовала себя ножом изнутри, будто прижгла сигарету о своё сердце и захаркала свою душу. Стало душно и невыносимо, мне захотелось вырвать, вырезать и сжечь, чтобы не осталось ни единой соринки, ту часть меня, которая допустила такое, позволила так поступить с другим человеком – так уничтожающе обидеть и ранить. И ничего не вспомнить потом про это никогда. А там бы всё хорошее, которое осталось, зажило, затянулось и не допустило бы больше подобного зла и падения.
Но ничего вырвать нельзя. Всё наше остаётся в нас, всегда с нами. Никуда от себя ведь не деться. И надо было с этим жить, приходить в школу, видеть там Ксюшу каждый день и понимать, как виновата перед ней и нечем себя оправдать и, что тяжелее, простить. Но очень уж хотелось. Тяжелы были душевные муки, из-за них я начала ненавидеть Ксюшу, но больше себя. Её присутствие уже причиняло физическую, ноющую давящую боль где-то в груди. Наверное это и есть уколы совести.
Но что делает подросток, когда стыдно? Хочет заглушить муки совести, найти себе оправдание и даже повод для гордости, как ни печально. Признавать ошибки, каяться, просить прощение – это совсем не детская стихия. Им чуждо это всё, им в тягость. Проще и понятнее было потихоньку убедить себя, что Ксюша это заслужила, что сама виновата: «Не надо было меня пихать в столовой и обвинять в том, чего я не делала, не брала никаких её денег! Ещё и карандаш не дала мне, хотя у самой аж три запасных было!» Вот и весь сказ… Решила и стала думать, что я просто её наказала, какая я смелая и крутая! Как правильно поступила! Воздала по заслугам! Вот и нашелся повод для гордости… наскребла. Но наказать и обидеть, причинив боль – это совсем не одно и то же… И я это почувствовала сполна, узнала разницу. Ох как же я поняла это…
Однажды, спустя несколько дней, когда я уже полностью реабилитировала себя в собственных глазах и стала легче относится к минувшему событию, мы с Леной и Яной побежали после уроков в магазин, в центр нашего Академгородка выбрать новеньких заколок для волос. Довольные, с покупками мы уже шли домой, когда увидели Олега, Игоря, Надьку и Аньку около кулинарии. Они, как всегда, громко гоготали и вызывали неприязнь у окружающих. Какая-то прохожая бабуля что-то сказала им, наверное, сделала замечание, чем вызвала ещё больший их гогот. За спинами этих громил мы сразу и не увидели, что в середине их компании стоят Ксюша и одна из её подружек тихонь. Видимо те недавно вышли из кулинарии, в руках у них были пирожные трубочка. «Снова здорово», - подумала я. Но к тому моменту свои мелочные попытки прибиться к нашим злыдням я уже забросила, перестала совсем об этом думать. Мы с Леной и Яной переглянулись, и ничего не говоря друг другу, просто пошли дальше. Даже не обсуждали, что там происходит у наших одноклассников. А там явно что-то случилось, потому, что на следующий день Раиса Николаевна объявила всему классу, что в конце недели будет родительское собрание с детьми вместе. Кто-то из родителей тихонь пришёл к завучу и рассказал о том, как в классе потешаются и притесняют некоторых девочек. Услышав об этом, я начала переживать, говорили ли про меня? О своём инциденте с Ксюшей я никому не рассказывала – ни родителям, ни подружкам и уже почти успокоилась, начала потихоньку забывать тот случай. Но теперь, при мысли о том, что же может быть на этом собрании у меня начинало сильней колотиться сердце. Страх, снова здравствуй страх…