Почти все родители начали, словно наперегонки, метать в меня стрелы ненависти и осуждения. Только в меня, ох как они разошлись тогда и почувствовали свою уверенность, безнаказанность, превосходство надо мной и учили меня уму-разуму, ведь я была совсем одна, без поддержки и некому было защитить меня, вокруг были только чужие и никаких своих… Стояла там, вся душевно истерзанная и пристыженная ими, как маленький загнанный и беспомощный зверёк, на которого напала эта стая, не хищников, не-ет, ведь все они были взрослые родители, считавшие себя воспитанными, образованными, просвещенными ЛЮДЬМИ, никак не меньше. А я стояла как на эмоциональном расстреле перед ними и наша педагог командовала «пли», звучавшее словами: «Задавайте вопросы, у кого что конкретное есть сказать». И выстрелы звучали один за другим, один за другим… Все требовали от меня каких-то ответов, что-то я должна была объяснить. Это поломало мою детскую подростковую душу тогда, просто раскрошило её… Изверги…хуже зверей. Беспощадные, категоричные, знающие как надо воспитывать… нелюди.
Всё вокруг стало шумным, лица уже казались уродливыми гогочущими образинами. Не выдержав, я заплакала и сквозь мутные, горячие слёзы видела, как каждый одноклассник послушно и прилежно сидел рядом со своей матерью и был спокоен и доволен тем, что молнии мечут не в него. Никто из них не пытался ничего сказать, возразить, никто даже не попробовал встать на мою защиту и не произнёс, что ведь не только Алеся виновата, почему все камни только на неё посыпались? Все смелые и скорые на хвастовство девахи сидели паиньками. Я была совершенно безоружна, была мишенью перед сидящими за детскими партами мудрыми взрослыми, которые думали, что делают благое дело – изрекают воспитательные речи, призванные вразумить, каждый считал своим долгом и спешил высказать уничижающее детскую душу, умное суждение. И еще, наверное, гордился собой. Весь этот ужас уже душил меня. Хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать больше их общий звериный рык.
Не знаю, сколько бы еще продолжался этот принародный мой позор, это судилище, если бы не нашелся один ч е л о в е к в этой своре. Папа одного мальчика – рабочий с завода, который громким, хриплым прокуренным басом, словно накрыл всех лавиной:
- Ну что такое-то? Давайте уж не будем ребенка травить здесь! Что она стоит тут и все набросились в раз! Кто так делает-то! – в классе в момент все умолкли. Только он и защитил меня.
- Да, садись Алеся, - замешкавшись, стыдливо произнесла наш педагог. А я растроганная и благодарная поддержке этого малообразованного, рабочего человека, сев на место, просто разрыдалась, прикрывая рукой всхлипывающий рот. Успокаивать меня или посочувствовать мне никто даже и не собирался, я сидела за партой одна и пыталась совладать с собой.
Тогда я почувствовала тогда все, что, наверное, должна была почувствовать, что заслужила. Это было мне наказанием за то, что переступила через чувства другого человека, сделала больно Ксюше. Но не слишком ли жестоко? Не знаю… На себе поняла тогда, что наказать и причинить боль, раздавив душу – это не одно и то же… Меня можно было наказать строгой беседой с директором, например, как тогда наших мальчиков водили к нему, или вызвать родителей в школу, но не таким общественным унижением. А ведь и я унизила прилюдно Ксюшу, посчитав потом, что она это заслужила за то, что пихнула меня и за то, что не дала простой карандаш. Хотя просто могла пихнуть ее в ответ или тоже где-то не помочь, грубо отказать. Но случилось, как случилось. Жизнь проучила меня и очень действенно, хватило одного урока - я никогда больше в жизни не шла против кого-то, не пыталась задеть ничьи чувства, не присоединялась к толпе осуждающих.
На собрании дальше натужно, но из необходимости говорили о хулиганстве мальчиков, но все это было уже как-то в виде назиданий и пожеланий, предупреждений об ответственности. Был уже диалог, а не «бомбардировка». Про Ксюшу, что интересно, не было сказано ни слова! Странно, хотя и понятно, она сама-то не жаловалась никогда, и не было их с бабушкой к тому же. Да и учителя угрюмую и настороженную Ксюшу не очень-то любили, относились холодно, поэтому говорить о том, что её в классе притесняют Раиса Николаевна, скорее всего, не очень-то и хотела. Хотя видела, конечно же, отношение класса к ней, всё же педагог, как-никак. Никак…
Любопытно, а родители тогда испытывали хоть какую-то неловкость или вину передо мной? Неизвестно. А Раиса Николаевна? В ней я глубоко разочаровалась тогда, совсем перестала воспринимать ее, как авторитетного учителя, никакого этого «уважения к старшим» в ее адрес не осталось вообще.