Он смотрел, как трещат и шипят в древнем камине сырые поленья, заготовленные еще летом и пролежавшие во дворе до самого снега, и вспоминал, как выглядел отец в конце жизни. Завернутый в одеяло, он сидел в инвалидном кресле, постепенно угасая, но не переставая сопротивляться болезни. Из кухни донесся громкий смех Джанни Перони и вслед за ним робкий женский смешок.
Появилась Тереза Лупо. Взглянула на поднос в его руках и спросила:
— Ты сам отнесешь его наверх, Ник, или доверишь мне? Кофе скоро остынет, а американцы никогда не пьют его холодным.
— Сам справлюсь. Как он?
— Джанни? — Глаза Терезы блестели, как будто она собиралась заплакать. Выглядит устало, но лицо светится счастьем.
Коста позвонил ей после происшествия на Кампо. Она сама решила немедленно прибыть туда, а потом поехать с ними в фермерский домик. Косте почему-то казалось, что без нее им пришлось бы очень туго.
— Он в норме, — вздохнула она. — Что ему сделается? А эта девочка-эмигрантка совсем запуталась, Ник. Я разговаривала по телефону с людьми из отдела социального обеспечения, пока ты спал. Они должны позаботиться о ней. Нельзя… — она тщательно подбирала слова, — любить постороннего ребенка, как своего собственного. Хоть ты в лепешку расшибись, все равно не получится. Джанни хочет быть дома, с семьей. Я-то знаю. И не виню его.
«Неужели все так просто?» — размышлял Коста.
— Девочка, кажется, всем довольна, Тереза. Может, они нравятся друг другу. Не исключено, что она видит в нем отца. А Джанни, кроме всего прочего, занимается своей работой. Она ведь не проронила ни слова, пока он не начал дурачиться.
— Меня беспокоит не девочка, — вдруг посуровела Тереза. — Перони ведь не тот здоровый бесчувственный увалень, каким кажется. Ты не заметил?
— Знаю.
— Хорошо. А теперь отнеси гостье кофе.
Ник поступил так, как ему велели, и не мог сдержать легкого волнения, когда постучал в дверь комнаты для гостей. Было около восьми часов. Эмили Дикон крепко спала с того момента, как они привезли ее сюда, и, возможно, плохо помнила произошедшее с ней после обморока на Кампо. Проснувшись, она непременно задаст им множество вопросов. Коста сделал глубокий вдох и, так и не дождавшись ответа, вошел в помещение.
Раньше в этой комнате жила его сестра, которая потом уехала работать в Милан. Из окна открывался отличный вид на старую Аппиеву дорогу. На горизонте, напоминавшие по форме барабан, виднелись очертания гробницы Цецилии Метеллы. Коста поставил поднос на тумбочку у кровати, громко кашлянул и стал ждать пробуждения американки. С изумлением наблюдал он за тем, как она постепенно выходит из невинности и беззаботности сна и превращается в бдительного и исполненного чувства долга агента ФБР.
Эмили осмотрелась и нахмурилась.
— Где я, черт возьми? — спросила она и тотчас схватила стакан с апельсиновым соком.
— В моем доме. Девочка тоже здесь. Она внизу с Перони. Помнишь нашего патолога?
— Помню.
— Мы вызвали ее, после того как ты потеряла сознание. У тебя могло быть сотрясение мозга. Ты ведь ударилась головой, когда упала. Ты… бормотала что-то непонятное.
— Вы вызвали патолога? Спасибо.
— Раньше она работала врачом, — пояснил он.
Эмили дотронулась до головы.
— Могли бы отвезти меня домой.
— Мы ведь не знаем, где ты живешь. А твой друг Липман не захотел нам помочь, когда мы связались с ним. Его больше интересует преступник.
— Меня тоже, — проворчала она.
— Извини. Мы просто не знали, как поступить. Имело смысл отвезти Лейлу в безопасное место.
Она тихо выругалась.
— Боже, теперь я буду у него на хорошем счету. — Эмили взглянула на Косту. Он видел, что она пытается воскресить в памяти какие-то эпизоды вчерашнего вечера, о которых пока не собирается никому говорить. — Мне нужно попасть в офис. Отвезешь меня?
— Конечно. В ванную можно попасть через вон ту дверь. Когда будешь готова, спускайся вниз. Перони готовит завтрак. Может, он тебя заинтересует. К тому же…
Его так и подмывало засмеяться. Эмили осматривала себя. Одетая, как и вчера, завернутая в старое одеяло, она пыталась собраться с мыслями.
— У меня такое ощущение, что я опять студентка, — пожаловалась она. — Что ты хотел сказать?
— Можешь забыть, у кого ты там на плохом счету.
Моника Сойер неподвижно лежит на полу. Руки сжимают покрывало, которое он набросил на нее прошлой ночью. Веревка плотно врезается в плоть, каштановые волосы падают налицо. Она похожа на растерзанную куклу. Одета в безвкусную ночную сорочку, рот широко открыт, пустые глаза смотрят в потолок. Фиолетовые отпечатки большого пальца на ее шее стали синевато-багровыми. На нижней губе запеклась кровь.