«Я никогда не поведу людей за собой, если не считаю это своим долгом, — начал король. — Мне нет дела до того, осудят меня за это или нет. Саладин знает о наших планах все — о том, куда направляется наше войско, какова его численность, что мы собираемся предпринять. Мы далеко ушли от побережья. Если султан обойдет нашу армию с фланга, выйдет на равнину Рамлы и отрежет нам пути снабжения войска, это будет подлинным несчастьем для наших людей, осаждающих город. Кроме того, длина стен Иерусалима велика, а сами эти стены толстые и мощные. Потребуется огромное число наших воинов, чтобы проломить эти стены. Но в таком случае кто будет обеспечивать безопасность наших коммуникаций? Мы не сможем это сделать, и обозы с боеприпасами и продовольствием для нашей армии будут уничтожены один за другим».
Рыцари в недоумении слушали своего государя. Всем, кто за эти два с половиной года прошел вместе с ним путь борьбы, жертв и побед, было непонятно, зачем теперь рассуждать о трудностях взятия Иерусалима. Откуда вдруг появились страхи и сомнения? Разве они не находятся на подступах к победе? Неужели все жертвы этих лет были напрасны?
Но Ричард, вероятно, не заботился о настроении слушателей, потому что в его дальнейших словах прозвучало нечто вроде жалобы.
«Когда я, по вашему совету, поведу армию на штурм Иерусалима, и все наши усилия закончатся поражением, то потом всю жизнь меня будут осуждать, стыдить и поносить за это. Я знаю, что и здесь, и во Франции найдутся люди, которые рады будут, если я совершу столь тяжелую ошибку, чтобы потом обесславить мое незапятнанное имя. Но я считаю, что нельзя бросаться вперед очертя голову, если результат столь сомнителен, как сейчас. Мы мало что знаем о ненадежных дорогах и узких ущельях на пути в Иерусалим. Мы можем подождать и расспросить обо всем местных уроженцев. И нам следует ждать, пока не получим вестей из резиденции храмовников и госпитальеров. — Некогда бесстрашный и гордый человек по прозвищу Львиное Сердце, в прошлом презиравший слабых и нерешительных людей, теперь сам стал нерешительным. Он продолжал: — Итак, нам следует посоветоваться с теми людьми, кто хорошо знает этот край. Мы должны узнать у них, как лучше поступить: осадить Иерусалим или постараться захватить Египет, Бейрут или Дамаск. После этого мы будем лучше знать, как нам поступить. Если вы все же настаиваете на осаде Иерусалима, я, конечно, не оставлю вас. Я буду вам товарищем, но не командиром, пойду с вами, но не поведу вас за собой».
Как это ни странно, Ричард передал полномочия командующего «совету двадцати». Пять храмовников, пять госпитальеров, пять сирийских франков и пять французских аристократов удалились на совет без участия короля. Они приняли решение не идти на Иерусалим, а начать вторжение в Египет. Если прежде в совете господствовала нерешительность, то теперь он стал превращаться в фарс. Именно французы, которые раньше постоянно становились причиной трудностей в объединенной армии, теперь громче всех призывали идти не на Иерусалим, а на Египет. Но они же были паломниками! Разве не они, отправляясь в поход, клялись освободить храм Гроба Господня? Какое же отношение к их цели имел Каир?
Нашелся один смельчак, который заявил: «Мы оставили родину ради Священного города, и мы не вернемся домой, пока его не возьмем!»
«Все речки на нашем пути заражены, — возразил Ричард. — Там нет ни капли питьевой воды. Где мы возьмем воду?»
«Мы будем пить воды реки Теку», — заявил кто-то из французов, имея в виду подземный поток Фекою примерно в десяти милях к югу от Иерусалима, который упоминался в Ветхом Завете.
«Как же мы сделаем это?» — спросил король.
«Мы разделим армию на две части, — отвечал француз. — Одна часть отправится добывать воду, а другая часть останется осаждать город. Мы будем каждый день доставлять воду».
«Как только часть армии отправится за водой вместе с лошадьми, гарнизон вылезет из крепости, нападет на оставшуюся часть и разобьет ее».
Ричард быстро терял авторитет и контроль над ситуацией. Вместо того чтобы действовать, подобно Готфриду Бульонскому, он говорил речи, делавшие его в глазах многих похожим на Иуду Искариота или, чего доброго, даже на Филиппа Августа. «Может быть, — подумал король, — нужно посулить им выгодную экспедицию, чтобы они успокоились?» Он сказал: «Если французы согласятся на мой план вторжения в Египет, я дам им мой флот, который теперь находится в Акре. Он повезет все, что нужно для армии, а армия будет безопасно идти вдоль побережья. Я снаряжу за мой счет семьсот рыцарей и две тысячи пеших воинов. Если кто-то сомневается в моих возможностях, я обещаю отправиться туда только вместе с моими солдатами».