Перед лицом растущей всеобщей вражды Лонгчэмп укрылся в лондонском Тауэре и оттуда попытался опровергнуть предъявленные ему обвинения. Он объявил: «Я заявляю, что епископ Йоркский был схвачен без моего ведома и согласия. И я готов отчитаться о потраченных деньгах из королевской казны до последнего фартинга». К этому он добавил ценное признание: «Я боюсь короля больше, чем всех вас».
Эти пустые самооправдания были заглушены проклятиями возмущенных англичан: «Чтоб он пропал! Он же все развалил! Надо с ним покончить, пока он не кончил всех и вся. Если он сотворил такое с зеленым деревом, то что же сделает с сухим?!»
Судебная процедура с участием баронов и епископов отличалась строгой торжественностью и видимым уважением к законности, которое было характерно для Англии той эпохи. Даже принц Джон действовал в этом случае как взвешенный политик и проявил нехарактерную для него сдержанность. Он чувствовал настроение судей и старался им не перечить, поскольку хорошо понимал: в этом деле для него на карту поставлено нечто большее, нежели просто устранение канцлера. Для самого Лонгчэмпа исход дела был предрешен. На суде было вскрыто и оглашено одно из писем Ричарда, в котором говорилось: если Лонгчэмп выступит против одного из назначенных королем государственных лиц, то он подлежит низложению и должен быть заменен архиепископом Руанским. Это решило дело: Лонгчэмп был отстранен от должности и отлучен от церкви.
И тут принц Джон смог осуществить свое заветное желание. Под влиянием его дипломатии суд, при одобрении представителей граждан Лондона, торжественно провозгласил: в случае кончины короля Ричарда, если последний не оставит завещания, наследником престола следует считать Джона, графа Мортэньского.
Лонгчэмп не присутствовал при оглашении собственного приговора: он бежал в Дувр. Некоторое время он носился с идеей стать крестоносцем и присоединиться к войску Ричарда, чтобы смыть позор, но позднее предпочел отправиться в Рим с жалобой на причиненную ему «несправедливость». У бывшего канцлера еще имелись сторонники за границей. Чтобы бежать из страны незамеченным, он переоделся женщиной и сменил свое прежнее облачение на длинный зеленый женский плащ с большим капюшоном и в таком виде пришел на пристань, чтобы дождаться попутного судна. Позднее епископ Ковентри посмеялся над незадачливым беглецом: «Он притворился женщиной (этот пол он всегда ненавидел) и оделся, подобно шлюхе. О позор: мужчина превратился в женщину, вельможа — в уличную девку, священник — в шута!»
В то время, когда Лонгчэмп одиноко сидел на камне, по берегу проходил какой-то рыбак, который решил заключить «даму» в объятия, однако, откинув капюшон, вдруг увидел смуглую физиономию бывшего канцлера. Рыбак отпрянул в изумлении, а затем стал звать своих друзей: «Идите-ка все сюда! Я вам покажу чудо. Я нашел тут женщину, которая оказалась мужчиной!»
Вокруг них быстро собралась толпа любопытных. Женщины насмешливо интересовались, сколько «этот гермафродит» хочет за свой наряд. Но Лонгчэмп не понимал по-английски, и его молчание разозлило толпу. Дело приняло дурной оборот. Кончилось тем, что люди схватили «это чудище», протащили по улицам города и доставили в Дуврский замок, где Лонгчэмп был посажен в ту же камеру, в которой прежде сидел Джеффри.
В конце концов экс-канцлеру удалось вырваться на континент, где он за несколько месяцев наделал много дел. Он, например, сообщил Ричарду, что принц Джон злоумышляет на его трон, а потом явился к самому принцу Джону и дал ему большую взятку, чтобы тот восстановил прежний статус бывшего вельможи. В своих жалобах Лонгчэмп особенно негодовал на своего «ложного друга» епископа Ковентри, который выставил на потеху публики скандал с маскарадом в Дувре. «С таким епископом, — писал жалобщик, — не должен общаться никто из честных людей, чтобы столь порочная овца не могла испортить всю паству». Ученые люди и в то время, конечно, умели браниться друг с другом, но теперь никакая брань уже не могла помочь Лонгчэмпу, и он сошел со сцены.
Последствия дела Лонгчэмпа были вредоносными для короля Англии. Его брат теперь стал достаточно сильным, чтобы подорвать власть Ричарда, и продолжение смуты в стране было Джону лишь на руку. На родине не хватало железной руки короля: торжественный договор о мире превратился в пустую формальность, внутреннее положение Англии стало очень ненадежным, и пренебречь этим для отсутствующего правителя значило бы рисковать своей властью. Когда сведения обо всем этом дошли до Ричарда, он, несмотря на упоение победой под Акрой, не мог не задуматься: а стоит ли продолжать рисковать?