В доме его встретили те же молчаливые враждебность и подозрительность. Когда же он наклонился над постелью, пальпируя вздувшийся живот, повитуха и мать роженицы стояли у него за спиной, а после очередной схватки набившиеся в комнату женщины недовольно загудели, словно он причинил роженице излишнюю боль.
Мейеру хватило трех минут, чтобы потерять всякую надежду на нормальные роды. Спасти женщину могло только кесарево сечение. Подобная перспектива не обеспокоила Мейера. Ему не раз приходилось оперировать рожениц, при свечах и электрическом свете, на кухонных столах и на широких лавках. Горячая вода, анестетики и крепкое здоровье крестьянских женщин обычно гарантировали благополучный исход.
Он ожидал возражений. Он привык к тупому упрямству этих людей и их страху перед ножом хирурга, но оказался совершенно не готовым к вспыхнувшему вулкану ненависти. Начало положила мать роженицы, низкорослая толстуха с гладкими волосами и черными змеиными глазками. Она налетела на Мейера как коршун.
— Я не допущу, чтобы ты резал мою девочку. Мне нужны живые внуки, а не мертвые. Доктора все одинаковые. Если вы не можете лечить, то начинаете резать, а потом хороните. Не подходи к моей дочери! Надо дать ей время, и ребенок выскочит, как горошина из стручка. Я рожала двенадцать раз. Уж я-то знаю, что к чему. Не все они выходили легко, но я их рожала. И не нуждалась в услугах мясника, чтобы тот вырезал их из меня.
Взрыв пронзительного смеха заглушил стоны роженицы. Альдо Мейер смотрел в глаза ее матери, не обращая внимания на остальных женщин.
— Если я не буду оперировать, она умрет до полуночи, — коротко ответил он.
Раньше такая прямота, его полное презрение к невежественным доводам крестьян срабатывали безотказно. На этот раз женщина расхохоталась ему в лицо.
— Как бы не так, еврей! И знаешь почему? — она достала из-за пазухи выцветшую красную тряпицу и сунула ее под нос Мейеру. — Знаешь, что это такое? Конечно, нет, ты неверный, убийца христианских младенцев. Теперь у нас есть святой. Настоящий святой! Со дня на день об этом объявят в Риме. Это клочок его рубашки. Которую он носил при жизни и в которой умер. На ней остались пятна его крови. Он творил чудеса. Истинные чудеса. Они засвидетельствованы документально. О них знает папа. Неужели ты можешь сделать больше, чем он? Ты? Так кого мы выберем, подруги? Нашего святого Джакомо Нероне или этого типа!
Роженица громко закричала от боли, женщины замолчали, а ее мать наклонилась над кроватью и под одеялом начала потирать огромный живот клочком красного шелка. Мейер молчал, подбирая подходящие слова. Заговорил он, когда схватка кончилась и крики перешли в слабые стоны.
— Даже неверный знает, что грешно сидеть сложа руки в ожидании чуда, не помогая себе и близким. Нельзя отказаться от услуг медицины и ждать, что исцеление придет от святых. Кроме того, Джакомо Нероне еще не святой. И пройдет немало времени, прежде чем в Риме приступят к разбору его дела. Молитесь ему, если хотите, просите, чтобы он дал мне твердую руку, а женщине — сильное сердце. Довольно болтовни. Несите горячую воду и чистые полотенца. У нас мало времени.
Никто не шевельнулся. Мать роженицы преградила ему путь. Женщины встали полукругом, оттесняя его к двери, где с каменным лицом застыл Пьетро Росси. Мейер резко повернулся к нему.
— Ну, Пьетро! Ты хочешь ребенка? Ты хочешь, чтобы твоя жена осталась живой? Тогда, ради бога, послушай меня. Если я немедленно не начну оперировать, она умрет, а вместе с ней и ребенок. Ты знаешь, что я могу сделать. Тебе скажут об этом двадцать человек только в этой деревне. Но тебе неизвестно, на что способен Джакомо Нероне, даже если он и святой… в чем я очень сомневаюсь.
Пьетро Росси упрямо покачал головой.
— Нехорошо вспарывать живот женщине, как какой-то овце. Кроме того, он не обычный святой. Это наш святой. Он жил среди нас. Он наш хранитель. Вам лучше уйти, доктор.
— Если я уйду, твоя жена не переживет этой ночи.
Его взгляд разбился о непроницаемое лицо крестьянина. Как мало я о них знаю, в отчаянии подумал Мейер. Как мне бороться с их невежеством? Пожав плечами, он подхватил саквояж с инструментами и направился к двери. На пороге он остановился и еще раз обратился к Пьетро.
— Позовите отца Ансельмо. У нее не так много времени.
Мать роженицы презрительно плюнула на пол и вновь склонилась над кроватью, поглаживая красной тряпицей живот дочери. Остальные женщины молча смотрели на доктора. Ему не оставалось ничего другого как уйти. Он шел по вымощенной булыжником улице, чувствуя, как взгляды мужчин, словно ножи, впиваются ему в спину. Вот тогда он решил напиться.
Тем самым Альдо Мейер признал свое полное поражение. Его вера в этих людей окончательно угасла. Они ничем не отличались от ненасытных коршунов. Они могли выклевать ему сердце и бросить тело в придорожную канаву. Он страдал за них, боролся за них, жил с ними, пытался хоть чему-то их научить, они брали все и ничуть не менялись. Они насмехались над знанием, но, будто дети, жадно тянулись к легендам и суевериям.
Только церковь могла управлять ими, хотя и не несла им добра. Она мучила их демонами, навязывала им святых, умиляла плачущими мадоннами с толстопопыми младенцами. Она грабила их дочиста ради нового подсвечника, но не могла — или не хотела — открыть для них пункт противотифозных прививок. Их матери сгорали от туберкулеза, их дети ходили с распухшими селезенками из-за повторяющихся приступов малярии, но они продали бы душу дьяволу, лишь бы не глотать таблетки, пусть даже купленные на деньги доктора.
Они жили в лачугах, где хороший фермер не стал бы держать коров. Они ели сливки, макароны, хлеб, обильно политый растительным маслом, козье мясо по праздникам, если могли позволить себе такую роскошь. На их холмах не росли деревья, а дожди смывали с их полей тонкий слой плодородной почвы. Их вино было слабым, урожаи — ничтожными, а ходили они волоча ноги, как ходят те, кто мало ест и много работает.
Землевладельцы эксплуатировали их, и тем не менее они жались к ним, как дети. Их священники пили, заводили любовниц, но они кормили их и прощали им слабости. Если лето запаздывало или зима выдавалась очень холодной, оливковые деревья вымерзали и в горах начинался голод. Их дети не учились, у государства не доходили руки до далеких деревень, а они не желали подменять его, хотя могли бы и сами построить школу. Они не стали бы платить жалованье учителю, но собирали последние лиры на канонизацию нового святого, которых и так хватало с лихвой.
Альдо Мейер всматривался в темные глубины граппы, не испытывая ничего, кроме безнадежности, разочарования, отчаяния. Он поднял чашку и залпом выпил ее содержимое. Горло обожгло, как огнем, но ему не стало легче.
Он приехал сюда изгнанником, когда фашисты ополчились на евреев и левых либералов, предоставив им выбор между захолустьем Калабрии и каторжным трудом на острове Липари. Они назвали его медицинским советником, но не дали ни жалованья, ни лекарств, ни антисептиков. Он приехал с саквояжем инструментов, пузырьком таблеток аспирина и справочником практикующего врача. Шесть лет он боролся, интриговал, льстил, шантажировал, чтобы организовать хотя бы элементарное медицинское обслуживание в районе хронического недоедания, малярии, тифа.
Он поселился в полуразрушенном доме и собственными руками привел его в божеский вид. С помощью кретина-батрака он обрабатывал два акра каменистой земли. Больница занимала одну из комнат его дома. Операционная находилась на кухне. Крестьяне платили ему продуктами, если платили вообще. Он выбивал у местных властей лекарства и хирургические инструменты. Работа была тяжелой, но редкие минуты триумфа, когда ему казалось, что еще чуть-чуть и его примут в замкнутый круг горней жизни, скрашивали ее.
Потом союзники переправились через Мессинский пролив и начали продвигаться в глубь полуострова. Он бежал и присоединился к партизанскому отряду, а после перемирия уехал в Рим. Но он слишком долго отсутствовал в столице. Старые друзья умерли, найти новых не удалось. Маленькие победы, одержанные при власти фашистов, звали его на великие дела. Обретенная свобода, деньги, стремление к переменам могли сотворить чудо на юге Италии. И чудотворцем должен был стать именно он.