Глядя на них, Мередит с тоской подумал о прошлом, которое никогда не принадлежало ему. Любовь он знал лишь в виде теологического определения да виноватого шепота в исповедальне. Какой совет мог он дать, столкнувшись со столь откровенным эротическим единением, божьей предусмотрительностью кладущим начало новой жизни и гарантирующим продолжение рода человеческого. Скоро, возможно этой ночью, их тела сольются воедино, зачав новое тело, новую душу. Но Блейз Мередит будет спать один, а великое таинство природы низведется в его голове до схоластического силлогизма. Кто прав, он или они? Кто из них в большей степени соответствует божественному замыслу? Ответ мог быть только один. Кардинал Маротта не ошибся. Он, Блейз Мередит, отгородился от человеческой семьи. Эти двое стремились ей навстречу.
У Мередита заныла спина, разболелся живот. Он понял, что должен отдохнуть, и вернулся в купе.
— …Папа — удивительный человек, — встретил его голос калабрийского священника. — Истинный святой. В соборе святого Петра я стоял рядом с ним. Я мог протянуть руку и дотронуться до него. Он прямо-таки лучился энергией. Чудесный, чудесный человек. Мы до конца дней своих должны благодарить бога за счастье, выпавшее на нашу долю.
Волна мятного воздуха прокатилась по купе. Блейз Мередит закрыл глаза, мечтая о тишине, но его сосед и не думал умолкать.
— Приехать в Рим, походить по улицам, на которых остались следы мучеников, преклонить колена перед могилой апостола Петра, что может с этим сравниться? Только в Риме можно увидеть церковь такой, какая она есть, — армией священников, монахов и монахинь, готовящейся к покорению мира во имя Христа…
Не дай бог, чтобы мы так покоряли мир, раздраженно подумал Мередит. Подобные утверждения никому не приносили пользы. Лучше бы он замолчал и хоть немного задумался над своими словами.
Но калабриец разошелся вовсю, и присутствие брата-священнослужителя лишь распалило его красноречие.
— Не зря Рим называют Святым городом. Душа великого папы охраняет его днем и ночью. Но не все святые церкви собраны в Риме. О нет! Даже в нашей маленькой провинции есть святой… пока официально не признанный, но настоящий. Да, настоящий!
Блейз Мередит мгновенно насторожился. Раздражительность как рукой сняло, он с нетерпением ждал продолжения.
— Уже начато дело о приобщении его к лику блаженных. Джакомо Нероне. Быть может, вы слышали о нем? Нет? Это странная и удивительная история. Никто не знает, откуда он пришел, но в один прекрасный день он появился в деревне, будто посланный богом. Своими руками он построил маленькую лачугу и посвятил себя молитвам и добрым делам. В конце войны партизаны захватили деревню и расстреляли его. Он умер мучеником, защищая веру. А после смерти у его могилы начали свершаться чудеса. Больные исцелялись, грешники раскаивались. Все это явно указывает на благоволение господа нашего.
Блейз Мередит открыл глаза.
— Вы знали его, святой отец? — спросил он.
Калабриец ответил коротким, подозрительным взглядом.
— Знал ли я его? Лично нет. Хотя, разумеется, много слышал о нем. Сам я из Козенцы. Это соседняя епархия.
— Благодарю вас, — и Мередит закрыл глаза. Калабриец встал и вышел в коридор. Мередит, воспользовавшись его отсутствием, вытянул ноги и откинул голову на спинку сиденья. Он не испытывал сожаления о содеянном. Более чем когда-либо ему не хотелось слушать подобные разглагольствования, этот церковный жаргон, позорную риторику, ничего не объясняющую, затемняющую истину. Массивный фундамент обоснований и откровений, на котором зиждилась церковь, сводился к ритуальным заклинаниям, бесформенным, бесполезным, фальшивым. Мятная набожность. Она не вводила в заблуждение никого, кроме тех, кто распространял ее, приносила удовлетворение разве что старухам да девочкам-подросткам, но пышно расцветала именно там, где церковь занимала наиболее прочные позиции. Она означала соглашательство, приспособленчество, распущенность среди духовенства, находящего, что проще проповедовать религиозное рвение, чем смотреть в лицо моральным и социальным проблемам своего времени. Она скрывала глупость и недостаток образования. Она оставляла людей беззащитными перед вселяющими ужас таинствами: болью, страстью, смертью — последней, пожалуй, наиболее страшным из всех.
Смуглолицый калабриец вернулся, покрутил пуговицы сутаны и решил вновь завоевать внимание аудитории я уважение сидящего рядом коллеги. Он шумно высморкался и похлопал Мередита по колену.
— Вы из Рима, монсеньор?
— Да, из Рима, — резко ответил Мередит, недовольный тем, что его потревожили, но упрямый калабриец не желал угомониться.
— Но вы не итальянец?
— Нет. Я англичанин.
— А, вы приехали в Ватикан? Паломник?
— Я там работаю, — холодно ответил Мередит.
Калабриец широко улыбнулся.
— Вам повезло, монсеньор. Мы, бедные крестьяне, лишены тех возможностей, что открыты перед вами. Мы обрабатываем каменистую землю, в то время как вы пасетесь на тучных пастбищах Святого города.
— Я нигде не пасусь, — отрезал Мередит. — Я — служащий конгрегации ритуалов, и Рим не более святой, чем Париж или Берлин. И если там поддерживается больше порядка, то лишь потому, что папа настаивает на своих правах, предоставленных ему конкордатом, чтобы сохранить Риму священный статус центра христианства. Вот и все.
Хитрый калабриец предпочел не заметить резкости Мередита и с жаром ухватился за новую тему.
— Как это интересно, монсеньор. Ваш мир, разумеется, значительно шире моего. Но я всегда говорил, что простая деревенская жизнь предлагает более короткий путь к святости, чем суета огромного города. Вы работаете в конгрегации ритуалов. Возможно, имеете дело с документами, касающимися приобщения людей к лику блаженных и святых. Вы согласны со мной?
Мередит понял, что угодил в ловушку. Его втянули в разговор, который будет продолжаться до самой Валенты. Не оставалось ничего другого, как на время смириться с неизбежным, а в Формио или Неаполе попытаться найти место в другом вагоне.
— Я могу лишь сказать, что святых находят в самых невероятных местах и в самые неподходящие времена.
— Совершенно верно! Именно это и привлекает меня в нашем родном слуге бога, Джакомо Нероне. Вы знаете место, где он жил, Джимелли ди Монти?
— Я никогда там не был.
— Но вы знаете, что означает это название?
— Кажется, да… горные близнецы.
— Правильно. Деревни-близнецы, расположенные на склонах горы в самой захолустной части Калабрии. Джимелло Миноре — маленькая деревня. Джимелло Маджоре — чуть побольше. Они находятся в шестидесяти километрах от Валенты, и дорога туда — сущий кошмар. Деревеньки бедные, как и любые другие в нашей провинции. По крайней мере, они были такими, пока не начала распространяться слава слуги божьего Джакомо Нероне.
— А потом? — полюбопытствовал Мередит.
— Потом! Потом все изменилось. Джакомо Нероне жил и трудился в Джимелло Миноре. Там же его предали и убили. Тело тайком перенесли в грот около Джимелло Маджоре, где и похоронили. С той поры Джимелло Миноре все глубже погружалась в трясину нищеты и разрухи, в то время как Джимелло Маджоре богатела с каждым днем. Там теперь новая церковь, больница, гостиница для туристов и паломников. Словно бог покарал предателей и наградил тех, кто укрыл тело его верного слуги. Вы не согласны?
— Ваше утверждение довольно сомнительно, — заметил Мередит. — Процветание не обязательно свидетельствует о божественном благоволении. Оно может достигаться усилиями мэра и жителей Джимелло Маджоре, даже влиянием приходского священника. Такое уже случалось.
Калабриец вспыхнул.
— Вы слишком много предполагаете, монсеньор. Мудрые и благочестивые люди уже разбирались в этом деле, люди, которые понимают наш народ. Вы считаете, что они ошиблись?
— Я ничего не считаю. Просто я не одобряю поспешных суждений. Святым делает человека не народная молва, но каноническое право. Поэтому я еду в Калабрию для участия в расследовании по делу Джакомо Нероне в качестве защитника веры. Если вы можете представить какую-либо полученную непосредственно вами и полезную для дела информацию, я с удовольствием выслушаю вас.