Восемь дней Серафим проводит между жизнью и смертью. Придя в себя, он отказывается от лечения. И, вопреки всем ожиданиям врачей, выздоравливает.
Известно, что преподобный был «росту высокого и телосложения весьма мужественного», имел «глаза светло-голубые под густыми бровями, взгляд проницательный, волосы светло-русые, усы длинные и густые и густую окладистую бороду». Это был красивый и сильный человек. После нападения в лесу подвижник постарел, сгорбился и превратился в согбенного старца, в «убогого Серафима».
Вскоре пришло известие о поимке трех убийц. Отец Серафим пригрозил, что, если их накажут, он скроется из Сарова. Их простили, и вскоре все трое пришли к старцу с покаянием.
1805-1808 годы. Через пять месяцев после нападения Серафим возвращается в свою дальнюю пустыньку. Начинается трехлетний подвиг столпничества. Ночью он стоит на высоком гранитном камне с воздетыми к небу руками, молясь Богу словами мытаря: «Боже, милостив буди мне грешному». Утром он переходит на другой, малый камень, который находится в его келье. Зимой он терпит мороз, осенью ― дождь, летом ― зной и укусы насекомых. Он выносит и нападения духов злобы поднебесных. «Они гнусны», ― ответит Серафим через много лет на вопрос одного мирянина о бесах.
Силы его страшно изнурены этим подвигом; раны на ногах не заживают до самой смерти.
1808-1810 годы. После тысячи дней и ночей непрерывного моления Серафим принял на себя новый подвиг ― молчальничество, подвиг, состоящий не столько в неговорении, сколько в полном отречении от житейских помыслов. Это произошло после смерти настоятеля монастыря о. Исайи, которого преподобный очень любил как своего духовного отца. (Братия желала видеть Серафима настоятелем, но он отказался, и игуменом стал о. Нифонт.) Посетителей преподобный больше не принимал, монастырь не посещал, встречая кого-либо в лесу, повергался ниц, пока прохожий не удалялся. Раз в неделю ему приносили из монастыря хлеба или капусты.
Подвиг молчальничества также продолжался около трех лет.
1810-1825 годы. Серафим возвращается в монастырь, в свою прежнюю келью. Начинается подвиг затворничества. Серафим никуда не выходит, никого к себе не впускает, ни с кем не говорит ни слова, носит пустынническую одежду. Огонь зажигает только в лампадке; печь не топит даже зимой. Постель его ― мешки с песком и камнями, сиденьем служит обрубок пня. В сенях стоит гроб, сделанный руками Серафима, где старец часто молится (в этом гробу он впоследствии и был похоронен). Ночью, когда все спят, Серафим трудится, перенося дрова к кельям братии.
Через пять лет Серафим начинает допускать к себе братию, но по-прежнему ни с кем не говорит ни слова. Еще через пять лет он уже отвечает на вопросы сперва иноков, а затем и мирян, становится их духовным наставником и вступает на путь старчества. В 1823 году он начинает исцелять больных.
1825-1833 годы. Преподобный Серафим выходит из затвора. В эти годы он совершает беспримерный подвиг старчества. В последние восемь лет своей жизни он открывается для мира и служит ему ― служит людям дарами любви, учительства, прозорливости, чудотворения, молитвы, утешения, совета.
Нет такого уголка в России, где бы не знали о великом старце, где бы не рассказывали о его подвигах и удивительных дарах почивающей на нем благодати. В некоторые праздники и воскресные дни число приходящих к Серафиму достигает десяти тысяч человек. «Мне до полуночи нет возможности закрыть ворот монастырских», ― говорит игумен Нифонт.
Будни Серафим проводит в трудах: возделывает огород, рубит дрова, укрепляет камнями бассейн родника в двух верстах от монастыря. Он молится, чтобы вода в этом источнике стала целебной. Ходит Серафим в белом балахоне и камилавке, а за плечами носит Евангелие и груз песка и камней. Он принимает особое попечение о маленькой Дивеевской женской обители, которая трудами и молитвами старца со временем превратится в один из крупнейших и красивейших монастырей России. В последние годы жизни, когда его непрерывно мучают боли в ногах, он продолжает усугублять свои подвиги: лишает себя сна, засыпая в сутки лишь на несколько минут.
Всех приходящих к дверям его кельи Серафим встречает с улыбкой, каждого принимает одинаково приветливо, каждого называет «радость моя». Он всегда весел. «Веселость, ― говорит он, ― отгоняет усталость, а от усталости ведь и уныние бывает, и хуже его нет».