И какой недобрый ветер принёс меня в этот край из милого сердцу Шайара?
— Вот одно из тайных лиц Империи, — наклонившись шепнул мне на ухо герцог. И без того нещадно потея от объявшего тело жара, я была несчастлива ощутить на себе горячее дыхание этого мужчины…
«О, Милосердная Мать, дай мне сил!»
Мы встали перед закрытыми дверями. Казалось, прохода дальше вглубь дворца нет, но вот — возник низко раскланивающийся перед Саганом чиновник в белом плаще. И стоило нескольким крупным золотым монетам с перезвоном перекочевать из герцогского кошеля в просительно протянутую ладонь, как тяжелые раззолоченные створки распахнулись.
Так повторилось несколько раз, пока мы, наконец, не достигли тронного зала. Там было многолюдно и шумно. И почти не видно белых плащей — придворные разоделись пышно, и даже броско, с обилием золотого шитья и украшений. На женщинах сверкали крупные жемчуга, на мужчинах — драгоценные камни в тяжеловесных золотых оправах. Между их блистательными, монументальными от тяжести парадного убранства фигурами мирно бродили по мраморному полу пышнохвостые павлины.
— Похоже, мы вовремя, — шепнул герцог, и не успел договорить, как откуда-то из-за скрытых драпировками апсид грянула торжественная органная музыка. Придворные в едином порыве, и мы с герцогом — в том числе, почтительно согнули спины. Заколыхался самых большой, расшитый золотыми драконами пурпурный занавес… И из складок драгоценного шёлка, окружённый флёром благовонных воскурений, явился Он.
Император!
Пышноусые и длиннобородые блюстители тишины ударили тяжелыми серебряными посохами в пол, требуя благоговения, и великий глашатай торжественно провозгласил:
— Благословенный богами и Судьбой отец Великой Империи!
Вокруг длинных тонких ног этого «отца» вилась пара крупных борзых псов. Сам же он замер на том возвышении, где стоял трон, приняв знаменитую позу, в которой ваяли в мраморе и бронзе императорское величие: его изящные руки ниспосылали благословение преклонившимся подданным.
Снова ударили посохи блюстителей тишины, позволяя присутствующим разогнуть спины. Теперь можно было взглянуть на Императора во все глаза.
Совсем иначе он представлялся мне…
Статуи со столичных улиц и стогн создавали наполненный мистической силой образ строгого, но возвышенного, преисполненного величием властелина… А предо мною на широком порфировом троне вольготно развалился, утопая в пурпурных подушках… Да, стройный, как кипарис, и прекрасный, подобно солнцеликому богу, но совсем молодой нахальный деспот. Ещё и прикрытый, к тому же, наспех наброшенным на голое тело парчовым покрывалом! Конечно, глубокие складки этой импровизированной золотой тоги весьма удачно подчёркивали каждый изгиб императорского священного тела… Но как-то это не вязалось с теми торжественными образами венценосца, которые так старательно тиражировала Империя. Хорошо ещё, что самое главное было благоразумно прикрыто! И всё же: увидеть можно было куда больше, чем, я думаю, полагается по уставу церемониала, о строгости которого мне все уши прожужжал почтенный Дибидий, в деталях и красках рассказывая, почему нельзя так быстро, как хотелось бы, устроить для меня императорскую аудиенцию…
Как видно, это всего лишь очередная имперская ложь.
Подперев ладонью лицо, на которое вольно падали локоны длинных светлых волос, Император высокомерно взирал на собравшихся своими большими раскосыми глазами, золотистыми, как драгоценное вино.
На ступенях, ведущих к трону, расположилась ближайшая свита.
— Вот тот, — Бэвил осторожно указал на стоявшего выше других долговязого старика с длинной седой бородой и кустистыми хмурыми бровями, — раньше был наставником Императора, а теперь — второй визирь, всетайный секретарь и хранитель императорской чернильницы. Он ведает личным секретариатом государя, и без него не делается ничего ни при дворе, ни в столице, ни в целой Империи. Зовут его Аристас Ластиверт. Запомни это имя.
Я пристальнее пригляделась к названному мужчине. На его покрытой дорогой камчой груди висел медальон: на тяжёлом золотом квадрате, усыпанном жемчужинами, опасно рдеющий рубиновый глаз с ониксовым зрачком.
— Знак Всезрящего, — пояснил Бэвил. — Сиятельный секретарь за своё рвение в вере прославлен иерофантами этого бога и наречён одним из столпов их культа. Не стоит пренебрегать этим фактом.
Я лишь молча кивнула: слова Сагана стоило понимать так, что передо мной — один из тех, кто воплощает усилившиеся культы, против которых должны попытаться выступить Эгины. Вот только я решительно не понимала, как можно пытаться бороться с тем, кто контролирует всю императорскую переписку? В это время один из чиновников, не разгибая спины, подвёл к трону четверых мужчин. Видно, в срочном порядке решалось какое-то государственное дело, ради которого Императора и оторвали от его забав. Из-за занавеса, откуда он появился, слышались голоса и заливистый смех, постоянно привлекающие внимание правителя. Он бросал на занавес, отделивший его от неведомых мне удовольствий, долгие томные взгляды. Всё дело вместо него вёл всетайный секретарь, чем-то явно недовольный — брови его сходились над переносицей всё сильнее, отчего выглядел старик угрожающе.