Мы остались стоять вчетвером. Взявшись за руки, мы говорили друг другу последние ласковые слова, клялись в вечной любви и верности. Я пыталась запомнить их лица: матушкино, Бэсс и Тинны, понимая, что едва ли когда-нибудь увижу их снова. На брата я смотреть не хотела, и пусть бы провалились в этот миг и баронство, и замок, и вся та толика власти, что имелась здесь, среди тихих гор, вдалеке от больших земель и могущественных владычеств.
Из нас троих — трёх сестёр — только Тинна тихо сказала Морлису последнее «прощай». Я и Бэсс промолчали. Бэсс — из-за гордости и гнева, я — потому что меня душили слёзы горькой обиды, и я боялась совсем уж разреветься. Матушка, хоть ей это давалось нелегко, сделала больше. Она благословила своего беспутного сына, и нашла силы высказать надежду, что счастье его будет настоящим и долгим.
Думаю, Морлис до последнего надеялся, что матушка останется, ведь её-то никто не прогонял и не отсылал... Во всяком случае, этого не делал он.
Было пора садиться в повозки… Та, на которой ехала Бэсс, почти сразу направилась на север и быстро скрылась за поворотом петляющей грунтовой дороги. От мысли, что это конец, тяжко сдавило сердце. От меня словно оторвали важнейшую часть... Бэсс была для меня и верной подругой, и примером, и часто выступала в роли учителя, занимаясь со мной, обучая грамоте, письму и истории — всему, что так увлекало её саму, а со временем увлекло и меня.
— Спасибо тебе, Бэсс… Спасибо, — шептали мои искусанные до крови губы, хотя сестра, разумеется, уже не могла слышать этих искренних, идущих от самого сердца слов.
Постепенно становился всё меньше Старый Страж — высочайшая из гор Вимского баронства…
Две другие телеги — моя и мамы с Тинной — ехали вместе дольше. Почти половину дня. Но ехали на таком расстоянии, что разглядеть лиц своих родных я не могла, как ни напрягала глаз, а дальше… Дальше и наши дороги разошлись. Им — на восток, а мне — на юг. Я только и увидела, как махнул на прощание мамин ярко-синий платок, и будто бы ветер донёс звонкий голосок Тинны:
— Прощай…
— Прощайте, — эхом откликнулась я.
***
Чем дольше ехала телега, тем грустнее мне становилось. Тем сильнее щемило в груди. Перед глазами стояли образы мамы, Бэсс и Тинны. Вспоминался даже отец: как он прохаживался, такой задумчивый, по кабинету, как брал меня на руки, подходил к окну, и мы вместе глядели на закат, золотящий фамильные земли. А вот Морлиса я видеть не хотела. Ненавидела его всей душой! И пара хмурых стражников, сопровождавших меня, казались из-за этого жуткими негодяями. Ещё бы, ведь они выполняли приказ брата, и даже были на него чем-то похожи. Такие же бородатые, насупленные… наверное, им, как и мне, не слишком-то хотелось тащиться в неведомую даль. Только вот они, в отличие от меня, обязательно вернутся домой…
Так я и провела всю дорогу — в тихой ненависти и грусти, пока, наконец, вдали не показался он…
Монастырь Шайар — место, избранное Морлисом в качестве тюрьмы для средней из сестёр. Для меня. Я ничего не знала ни об этом месте, ни об его обитательницах — каких-то неведомых Эгинах — да и знать не хотела. В долгой дороге воображение рисовало мне этих женщин, как неких злых тюремщиц, ведьм из сказок, творящих страшные дела за толщей безмолвных каменных стен.
— Вот и приехали, — произнёс один из стражников, заводя телегу на последний подъём.
Среди каменистых холмов, поросших колючками оврагов и покрытых жухлой порослью равнин монастырь Шайар казался вполне на своём месте. Это был старый и ветхий, окружённый ноздреватыми стенами замок. Одна из самых крупных его башен частично разрушилась — осела, и теперь походила на опустившегося на колени великана. Другие были лишены крыш, из-за чего дождевая влага должна была заливаться внутрь.
Чувствовался упадок.
За открытыми воротами ждал монастырский двор. Он встречал гостей шумными разговорами калек, убогих и нищих, собравшихся здесь ради милостыни и милосердия. Могло даже показаться, что они здесь хозяева, так свободно чувствовали себя эти люди… Такую картину невозможно было даже и представить в Вимском замке! А среди этого пёстрого собрания сновали женщины в простых бурых рясах. Одному юродивому подносили питьё, другому — еду, третьему — вкладывали в протянутую ладонь пару жалких серебрушек.
Нищие не спешили освобождать место для телеги. Они продолжали сидеть и стоять, как ни в чём не бывало, так что стражники даже растерялись, но всё же смогли отыскать место, чтобы остановиться. Один из них помог мне сойти на землю. Старинная брусчатка почти полностью скрылась за слоем утрамбованного песка, и теперь сквозь неё пробивалась примятая башмаками и задами нищих жухлая жёлтая трава.